Рих опять пристукнул палкой и сказал несколько слов появившейся из пещеры девочке. А она принесла два пластмассовых стаканчика с порошком зелёного и красного цвета. В зелёном порошке я быстро разглядел крошечные узорчатые пластинки малахита. Это и был толчёный малахит. В далёкую старину его разводили в олифе и красили крыши в Нижнем Тагиле. Малахита там тогда было — завались… А через двести лет его стали ценить как драгоценный камень и измерять каратами. О том, чтобы толочь его в краску или выплавлять из него медь, и речи не шло… В красном же порошке, по-моему, был боксит. Может, вперемешку с толчёной красной глиной. Значит, где-то поблизости водились бокситы и медная руда. Где?

— Возьми эту краску себе, — сказал Рих. — Ты принёс мне подарки. Я должен отблагодарить тебя.

— Ты великий колдун! — ответил я. — Но тебе трудно ходить, я вижу. Может, я мог бы принести тебе такие краски? Скажи, где их взять?

— Принеси, — согласился Рих. — Если найдёшь много. Иди прямо к теплу от нашего селения. Айкупы живут левее. А ты иди прямо на полуденное солнце — целый день! К вечеру увидишь холмы. Между ними — озеро. На ближней стороне холмов — зелёная краска. На дальней стороне, за озером — красная. Наши охотники рыли там землю. Твоим оружием! Приносили мне краску. Увидишь…

— Какое племя там живёт?

— Никакое. — Рих усмехнулся. — Там мало воды. Только озерко и ручейки. Любое племя быстро выпьет эту воду. Я там давно не бывал. — Рих вздохнул. — Но нашёл эти краски я. Ещё когда ходил на охоту. И раскрасился. Поэтому и стал колдуном.

Вот, оказывается, как это происходит! Я-то всё гадал: с чего начинается в племени колдун? Выходит, с красок… А вождь может начаться с ножа, сброшенного сверху и единственного на всё племя. Как, например, у Вука…

Ну, что ж… Разговор получился очень полезный. Я и не ждал таких итогов. Теперь можно прощаться, забирать Лу-у с Полканом и прямо отсюда шпарить в вертолёте на юг, искать неведомые мне холмы. Медные и алюминиевые руды — да ещё вдали от местных племён! — для нас куда важнее, чем месторождение изумрудов в изломе Кривого ручья.

Пока летел на юг, невольно вспоминались страшные извивы судьбы и неожиданный взлёт шустрой тоненькой девчонки, которую дважды удалось мне спасти, и которая, в конце концов, стала женой моего врага. По наивности стала и неведению, разумеется. Если, конечно, Женьку можно назвать врагом… Других личных врагов у меня, собственно, никогда и не было.

…Али и Аня, побывав в пещере Тили, посмотрев её рисунки на стенах и на бумаге, а главное — сам процесс её стремительного рисования на их глазах, пришли к тому же выводу, что и я: ей непременно надо учиться! Кроме того, Анюта, как медсестра-акушерка, пришла ещё и к выводу Розиты: лететь в Город надо немедленно!

— У неё узкий таз, — сказала мне Аня. — Почти гарантированы трудные роды, да вдобавок ещё и слишком ранние… Погулять бы ей ещё хоть годик в девочках… Бедное дитя! Может, кесарево сечение понадобится? Кто его здесь сделает?.. Ведь погибнут оба!

Уговаривать Тили пришлось мне. Поскольку Анюту и Али видела она впервые. В принципе-то она не возражала, даже хотела. Но вот так, сразу?.. Боялась! И главным доводом «за» стало то, что Анюту Тили считала моей родной сестрой.

Когда мы предстали перед нею рядом с Али, она внимательно посмотрела на него — чернобрового и темноглазого красавца, на меня, совсем седого, сероглазого, и недоверчиво спросила:

— Вы — братья?

Я растерялся перед такой юной проницательностью, но «беленькая» Анюта мгновенно нашлась:

— Сан — мой брат! — Она ткнула себя в грудь. — Мой! И, значит, моего мужа. — Она кивнула на Али.

Такое объяснение вполне устроило Тили, и больше она к этому вопросу не возвращалась.

Однако предстоящие роды её беспокоили, и она спросила:

— Кто у вас там поможет мне рожать?

— Я, — ответила Анюта.

— А ты умеешь?

— Так же, как ты — рисовать. Я уже многим помогла.

Взгляд Тили выразил задумчивое сомнение: слишком молода, по её мнению, была Анюта. Но, видимо, её уверенность перевесила: Тили согласилась лететь.

Я глядел тогда на Фора, на Тулю, и благодарил судьбу за то, что Виг, узнав об этой поездке, попросился с нами. Старики хотя бы видели в своей пещере живого и здорового сына. Без его присутствия им было невыносимо тяжело отпустить Тили. Старшая дочь, считай, погибла, младшую увозят неведомо куда, сын неведомо где…

Но сын, к счастью, был здесь, рядом, весёлый, довольный, и старики не решились задерживать дочку.

— Может, ей там будет лучше, — тихо произнесла Тулю. — Пусть…

В Городе Тили родила девочку, а молоко после родов у неё не появилось. Сказались, видно, все пережитые ужасы, да и сами ранние роды. Слишком ранние! Малютка, которую Тили назвала Галю — в память о сестре! — росла на искусственном питании, в интернате, и почти без материнской заботы. Раз в день Тили приходила посмотреть на дочку и посюсюкать с нею. Дитя, зачатое без любви и даже без симпатии, не пробудило материнских чувств. Страстью Тили стали живопись и учёба живописи. Вот тут успехи были поразительным.

Али и Анюта быстро устроили выставку рисунков Тили на одиннадцатом, «прогулочном» этаже нашего Города. Есть там полуоткрытые залы для коллективных бесед в безветренные дни… Очень увлечённо Анюта рассказала об этой выставке в последних известиях. Всё-таки заметное событие: первая художница из местных племён! И люди потянулись…

А рисунки Тили были динамичны, экспрессивны и красочны. Стремительно уходила она от статичного изображения людей и событий. Динамизм в живописи всегда привлекает. Даже когда он неотшлифованный, примитивный… Он и такой отражает жизнь — неведомую землянам, ежедневную и порой страшную жизнь племени «пещерных крыс».

Среди других пришёл на эту выставку и Женька Верхов. К живописи он с детства был неравнодушен: собирал репродукции, хвастался ещё в школе родительскими альбомами лучших картинных галерей мира. Но сам не рисовал — кроме обязательных уроков, разумеется. Что я умел, то и он. Не больше! Однако он умел поговорить о живописи, чем я никогда не блистал… И на эту выставку пришёл, похоже, из чисто искусствоведческого интереса. А зацепило его, видимо, что-то в облике самой Тили — неспокойной, всё время подвижной, как ртуть.

Может, сказалась и необычная, жуткая её судьба, которая тоже потихоньку становилась известной. Хотя и не через радио.

В общем, они разговорились на выставке, и Женька пригласил Тили к себе — посмотреть микрофиши с тех роскошных родительских альбомов, которые остались на Земле.

Как и что было потом, Анюта и Али не знают. Из Женькиной квартиры Тили вышла через два дня, и спокойно, с достоинством объявила первым своим учителям, что у неё теперь есть муж и что он очень давний, с детства, друг Сана. Она своими главами видела старые картинки, где её муж и Сан, совсем ещё дети, стоят рядом или почти рядом.

Фотография такие действительно были. И немало! Класс наш фотографировался минимум трижды в год. И полно было фотографий со всяких игр, лабораторных занятий, походов на лыжах и за грибами. За десять лет десятки раз фотографировались мы рядом или почти рядом с Женькой. Кого угодно могли эти фотографии убедить в нашей древней дружбе. А тем более наивную девочку из полудикого племени.

В ту пору никто мне об этом ничего не сказал, и узнал я про этот брак много позже, потому что долго не был в Городе. Но однажды диспетчер Армен Оганесян попросил меня включить пеленгатор в пойме Кривого ручья и встретить вертолёт, который забросит мне продуктовый контейнер. А если выкроится время, провести машину и дальше. Поскольку трассу я знаю лучше всех.

— Кто в машине? — спросил я.

— Твои друзья, — загадочно ответил Армен.

— Почему же они сами не скажут?

— Это ты их спроси. — Армен хохотнул. — А я делаю то, о чем меня попросили.

Я ждал какого-нибудь дружеского сюрприза. Может, Бруно с Изольдой? Может, опять Ренцел с Неяку? Может, наконец, Али с Анютой на пленэр — уже не в ущелье ту-пу, а на просторах купов?