Не допустил ли я в последние дни роковую ошибку, разобщив братские племена? Что если ори и оли — один народ? Что если суетливый вождь килов Гро картавил, называя мне своих беспокойных соседей: «оли»? Что если в самом этом народе чередованию «р» и «л» особого значения не придают? Как в древнееврейском языке — чередованию гласных…

Ори искали своих братьев, ранее ушедших на север. Но ведь за последнее время в этих местах не появилось ни одного племени, кроме оли!

Теперь они насильно разогнаны в разные края. Причём разогнаны с самыми благими намерениями. И если когда-нибудь потом организовать их встречи, возить делегации ори в племя оли и наоборот, не получатся ли это встречи басков и грузин в двадцатом веке? Печальные и безрезультатные встречи… После обеда ложка… Та самая, которая дорога к обеду…

Не по себе становится от таких выводов. Выключив фонарь, я неподвижно сижу в темноте палатки и снова, снова проворачиваю эти мысли. Рядом, на раскладушке, ровно дышит Лу-у, положив руку на соседнюю раскладушку, где сладко сопит Вик. У входа, опустив тяжёлую голову на лапы, дремлет Полкан. В селении тихо. Только дежурный костёр слегка потрескивает. Да насекомые вроде наших цикад пощёлкивают вокруг. Всё спокойно. Людоеды далеко. Сквозь сгоревший лес, через разлившиеся реки и ручьи пока не добрался сюда ни один. Да если бы и добрался?.. Собаки подняли бы такой лай!.. И рванули бы в лес купы-охотники с фонарями!.. А фонари теперь в каждой хижине — и карманные, и налобные. То и дело приходится батарейки менять. Но зато ночные гости уже не страшны. Хотя ещё опасны дневные. Не уследишь за каждым ребёнком и за каждой женщиной. Несмотря на все мои уговоры в общих беседах с племенем… Сколько раз просил женщин и детей не отходить от селения как минимум без двух собак!..

Однако каждому свою голову не насадишь. Бывает, и без собак пойдут за ягодами и грибами, по старой привычке… Особенно мальчишки. И младший братишка Кыра однажды так ушёл, да и не вернулся. Искали его долго — не нашли. Только чужой след взяли овчарки на обрывистом берегу Кривого ручья. Шерсть на их загривках сразу вздыбилась, с рычаньем они рванули по следу, но он привёл в воду. И, значит, до этой невинной хитрости людоеды уже додумались: ушли по ручью. Потому что никому больше Кыров братишка был не нужен.

После этого оружейник Бир два дня не работал у верстака, а сидел на камне и качался из стороны в сторону, обхватив голову руками. И потом сказал мне, что, когда сыны неба построят для купов новое селение на берегу большой воды, он пойдёт туда первый.

…Ну, ладно, — думал я в темноте, — допустим, не гнали бы мы племя ори к верховьям Аки… Допустим, брело бы оно, как хотело, прямо на север и упёрлось бы в зону беспокойных оли. Допустим, радостно соединились бы две трети некогда единого племени… Что было бы дальше?

Если маленькому сейчас племени оли не хватает среднего течения Большого и Малого Жога, если там часто возникают конфликты и требуется вмешательство айкупов, то наверняка не хватило бы простора и объединённому племени. И, окрепнув, оно смело бы килов из дельты двух рек. Или уничтожило бы их. Килов немного. И они не воинственны. Рыбацкие племена вообще агрессивными не бывают. Потому что кормятся морем. А его хватает на всех… И побрели бы остатки килов неведомо куда. Лучше было бы?

А так, что ни говори, убитых нет, трупами путь ори не выстлан, остальные племена вокруг, можно сказать, ничего и не заметили. И самому племени ори досталось не худшее место на земле.

— Пока мы живы, всё поправимо, — не раз говорил отец. — Любое дело можно исправить, пока жив человек.

Разлука ори и оли — катастрофа, можно сказать, психологическая. Если, конечно, верны мои предположения об их родстве… Психологическую катастрофу можно со временем как-то излечить, сгладить, ликвидировать. Психику лечат — когда живо тело. А вот соединение ори и оли сегодня могло бы стать катастрофой физической. В том числе и для многих из них самих. Потому что без отчаянного сопротивления килы не ушли бы из дельты и не погибли бы. Сотни убитых легли бы в этом конфликте. И ещё сотни искалеченных появились бы на материке.

Ну, а если это вообще не родственные племена? Если домыслы мои об их родстве — всего лишь домыслы? Тогда сплошная цепь кровавых схваток протянулась бы от Жога до Аки. Ибо племя, обезумевшее от страха, оголодавшее в пути, потерявшее руководство, в упор не видело бы, не понимало бы интересы других племён. Из этого всегда и возникают войны — из непонимания интересов других народов.

Никуда не денешься от того, что и купы, и ту-пу, и айкупы, и даже дальние килы, которым мы регулярно возим сети, инструменты, ткани и посуду в обмен на рыбу, для нас, землян, уже практически родные племена. «Мы в ответе за тех, кого приручили», — эти слова французского военного лётчика и писателя Антуана де Сент-Экзюпери висели на стене в кабинете истории первобытного общества. В нашем «Малахите»…

— Вы будете дружить с племенами Риты, — обещали нам преподаватели в этом кабинете. — И вы будете отвечать за них. Перед своей совестью. И перед историей двух планет.

Не всё сразу получилось у нас. Не с дружбы, увы, началось на Центральном материке. Но не по нашей вине. И, в конце концов, здесь, на Западном материке, стало получаться. Так, наверное, мы обязаны были отвести неизбежный удар от близких нам племён. Ибо мы в ответе за них, как напророчил бесстрашный французский писатель. И теперь мы будем в ответе за племя ори. Жертв там пока нет, дорога в племя, считай, проложена — а остальное можно исправить. Пока мы живы…

После разлива ждал я появления Вука. Пожар в лесах создал повод для разговора. Я готовился к нему: держал в вертолёте тушёнку, тайпу, ложки, вёдра, новые бусы для двух его жён и парочку новеньких пил-ножовок. И всё же Вук появился неожиданно — именно в то утро, когда я собрался, наконец, лететь в дельту Аки.

На этот раз он не впрыгивал стремительно в вертолёт, а просто терпеливо дожидался меня, сидя на лесенке и задумчиво ковыряя в носу. Мыслеприёмник уже перекинулся через его редеющую шевелюру.

Алюминиевая лесенка машины была покрыта свеженькой тёмной ворсистой шкурой. На ней-то Вук и сидел, негромко и отчётливо покашливая.

— Возьми это себе! — сказал он, поднявшись и приподнимая шкуру. — Ты будешь на ней хорошо спать.

Это был первый подарок из племени урумту. Событие!

— Я отблагодарю тебя, — ответил я присловьем купов. — Ты не боялся, что купы могут увидеть тебя здесь?

— Меня охраняют, — с достоинством ответил Вук. — Если бы пришёл не ты, я знал бы задолго.

— Пойдём в летающую хижину, — предложил я. — Для тебя там тоже кое-что приготовлено.

— Ты ждал меня? — Вук удивился.

— Ждал, — признался я.

— Со мной пришёл Цах, — сказал Вук. — Помнишь того глупца? Из первых… Можно ему в твою хижину со мной? Он тоже без оружия…

— Зачем ты его привёл?

— Он теперь в нашей пятёрке, — объяснил Вук с некоторой гордостью. — Может, он станет вождём после меня. И к нему тогда перейдёт мой нож. Теперь этот нож всегда будет у вождя племени. Пусть Цах всё знает. С кем ты будешь говорить, когда я уйду к предкам?

— Ты рано собрался к ним, Вук.

— Мне это лучше знать.

Он криво усмехнулся и опять закашлялся. Его сухой отрывистый кашель и редеющие волосы без всяких анализов сказали мне, что лейкоз прогрессирует. И чем дальше, тем прогрессировать будет быстрее. Даже несмотря на новые пещеры… Племя, увы, пришло в них со старыми болезнями.

— Мы рано уходим к предкам, — напомнил Вук. — Мне уж трудно добираться до тебя. Скоро совсем не смогу, тогда придёт Цах.

Я знал, что Цаха и Рула близ Нефти слегка подлечили. Незаметно — таблетками, пищевыми добавками, соками. Подлечили настолько, насколько это возможно без операции. Потому что добровольно они на операцию, понятно, не пошли бы. И эта незаметная терапия должна была пристегнуть каждому из них по три-четыре дополнительных года жизни.