Так, однажды в обитель зашла группа развязных людей, некоторые были пьяны. Это были, главным образом, солдаты «в отпуску» и рабочие, уже охваченные пропагандой. Они вели себя нагло, выкрикивали непристойности. Их предводитель потребовал перевязать ему рану… в паху. Елизавета Феодоровна спокойно и уверено посадила его на стул, сама встала перед ним на колени, для удобства обработки зловонной раны, спокойно и уверенно промыла рану, приложила лекарство, забинтовала и велела прийти на следующий день для перевязки. Раненый был потрясен. Почувствовав, что он соприкоснулся со святостью, он, усмиренный, увел свою притихшую компанию из обители.

Конечно же, душа Елизаветы Феодоровны при этом беседовала с Богом: с ней всегда была умная Иисусова молитва. Переживая за положение в стране и состояние царской семьи, Елизавета Феодоровна вновь едет молиться. Несколько дней проводит в молитвах и беседах с оптинскими старцами.

Научившаяся святому терпению, она покорно сносила доходившие до нее злостные выдумки. Она видела, что Россия проходит тяжелое время испытаний, что война принесла много горя людям.

Во все тяжелые времена, всегда раздавалось злобное: им-то хорошо, заелись, у них все есть, уничтожить бы их всех и проч.

Внимание! Это говорят, как правило, мстительные завистники, которые не мирного духа желают, а богатства или власти. И окажись такой субъект у власти, будьте уверены, он сомнет любого, ему мешающего. В отличие от других восстающих страдальцев, которые просто введены в заблуждение, обмануты…

Она понимала, что это не могло не отразиться на психологии простого обывателя и всегда находила оправдание людям. «Они все очень устали, — говорила она. — Народ — дитя, он не повинен в происходящем… он введен в заблуждение врагами России». Ее борьбой были молитвы и благие дела.

А когда поползла новая волна слухов о ее брате Эрнесте как о якобы немецком агенте, спрятанном в обители, к ее воротам двинулась разъяренная толпа, в окна полетели камни и куски кирпича, раздавались вопли: «Немку долой! Выдавайте шпиона!». Но у толпы не остается времени и места в душе для размышления. Где им было знать и чувствовать, что за воротами — святая? Елизавета Феодоровна сама их открыла и молча, одна, стояла перед притихшими людьми, в своем будничном одеянии, бледная, но выдержанная и приглашавшая их, не беспокоя больных, пройти внутрь и проверить все самим. И когда конный отряд полиции разогнал толпу и некоторые из демонстрантов пострадали, Матушка Елизавета дала распоряжение своим сестрам оказать немедленную помощь.

Бесконечно любя свою родную сестру, Елизавета Феодоровна выше всего ставила любовь к Богу и к России, особенно в дни страшного распада нравственности в народе. Здесь была добавлена большая ложка дегтя Распутиным. Елизавета Феодоровна, при всей ее любвеобильной и боголюбивой душе, обладала и здравым рассудком. Ей абсолютно понятен был облик Распутина и его вредное влияние на Царскую семью и в целом на Россию. Но никакие доводы не повлияли на императрицу, остро переживавшую тяжелую болезнь сына, и между ними возникла размолвка.СВЯЩЕННОИГУМЕН СЕРАФИМ (КУЗНЕЦОВ)

Россия была обречена. Уже неотвратимый процесс распада привел к трагическому отречению от престола императора Николая II. Игумен Серафим в «Мучениках христианского долга» оставил ценное описание своей последней встречи с Великой княгиней Елизаветой Феодоровной. Она выглядела похудевшей, измученной, душа ее была потрясена настолько, что она не могла говорить без слез. Она видела, в какую губительную пропасть летела Россия, и горько плакала о стране, о русском народе, которому посвятила свою жизнь и которому так самоотверженно служила.

«Господни пути являются тайной, и это поистине великий дар, что мы не можем знать всего будущего, которое уготовано для нас, — писала она брату в эти дни. — Вся наша страна раскромсана на маленькие кусочки. Все, что было собрано веками, уничтожено, и нашим собственным народом, который я люблю всем моим сердцем. Действительно, они морально больны и слепы, чтобы не (так в переводе. — И.Б.) видеть, куда мы идем. И сердце болит, но не испытываю горечи. Можешь ли ты критиковать или осудить безумного человека, который находится в бреду?»

Теперь она просила Бога дать ей силы, чтобы допить чашу горестей и умереть в России. Страдая за царскую семью, она чувствовала неизбежность рока и покорялась воле Божией. Она чувствовала их страдания, как свои, видела путь их мученичества и готовилась к своему…

Несомненно, она готовила себя к последнему шагу. Больше не было безудержных слез от горя и отчаяния. Что бы ни ожидало ее впереди, она готова была принять это со спокойствием и покорностью воле Божией. НАЧАЛО КОНЦА

1917 год. Кольцо вокруг Марфо-Мариинской обители постепенно сжималось. Она была приговорена. Следующими их посетителями были уже не разложившиеся солдаты, а революционеры, служившие своей идее, и это было уже посложнее, так как за их спинами стояла сильная организация. Елизавету Феодоровну должны были увезти, а всю обитель обыскать на предмет изъятия оружия.

Распоряжение Великой княгини было вполне достойным ее сана и ее души: «Войдите, ищите везде, но пусть лишь пятеро из вас войдут». Она не отказывалась ехать с ними, но только после того, как отдаст распоряжения и простится с сестрами. Спокойно, несуетно она попросила отца Митрофана служить молебен. Когда священник облачался и в церкви зажигались свечи и лампады, Елизавета Феодоровна обратилась к сестрам со словами из Евангелия: «И будете ненавидимы всеми за имя Мое… Терпением вашим спасайте души ваши» (Лк. 21,17,19).

Следующий шаг ее был также мудр и поучителен для пришельцев. Она пригласила их войти в церковь, но оставить свое оружие у входа. Они подчинились.

Весь молебен Елизавета Феодоровна простояла на коленях. Когда она по окончании службы приложилась к кресту, революционеры, подавленные всем происходящим, тоже, крестясь подошли к батюшке. Только после этого Матушка Елизавета сказала им, что теперь они могут идти с отцом Митрофаном, который откроет им двери во все постройки обители. После бесплодных поисков смущенные люди вышли к возбужденной толпе, певшей революционные песни, и сказали им: «Это монастырь, и ничего больше».

Когда все уехали, Елизавета Феодоровна, перекрестясь, сказала сестрам: «Очевидно, мы недостойны еще мученического венца». Но он был уже совсем близок.

Да, эти «гости» были пока не так глухи к христианской вере, и святости. Их православные корни оставались еще живы…

И разве нельзя назвать подвигом отказ Елизаветы Феодоровны в этой ситуации от всех предложений покинуть Россию и уехать за границу ? А они поступали, и не раз. То через шведского министра, то через русского крестьянина, навеки благодарного Матушке за спасение своей смертельно больной жены в больнице Марфо-Мариинской обители, то, уже при советской власти, — через германского посла Мирбаха. Но его она не приняла как представителя вражеской страны(!). В такой-то жуткой общей обстановке, с постоянной угрозой ее жизни — не огромное ли это было искушение? Тем более что до нее доходили сведения о возможном устройстве отъезда царской семьи. Насколько же велик был ее подвиг отказаться от заманчивой перспективы и возможности встречи с родными! Но вскоре ей стало известно об аресте царской семьи и последовавшей затем их отправке в Тобольск.

Елизавета Феодоровна вполне сознавала, что, отказавшись от предложения покинуть Россию, она остается на мученичество и что сама подписала себе смертный приговор. Но она не пала духом, пассивно ожидая конца, а продолжала заниматься управлением своей обителью, дорожа каждой минутой. Только средств для управления — продуктов, медикаментов, перевязочных материалов — становилось все меньше. Сестры готовы уже были использовать для этой цели простыни.

И все-таки в течение последних недель перед падением Временного правительства Марфо-Мариинская обитель стала настоящим Центром Милосердия, куда шли люди не только для того, чтобы получить тарелку супа или медицинскую помощь, но и с целью излить перед Елизаветой Феодоровной свою накопившуюся душевную боль. И она их принимала, выслушивала, говорила, утешала и укрепляла, напоминая о Священном Писании, ободряя и умиротворяя.