Капитан впервые видел генерала в гражданской одежде. В ней генерал выглядел гораздо старше, чем в форме, и словно утратил уверенность в себе. На нем было поношенное кожаное пальто, а на голове — зеленая охотничья шляпа. Кто не знал генерала, мог вполне предположить, что перед ним лесник в отставке. Зато капитан, не привыкший еще к военной форме, чувствовал себя в своем праздничном, правда достаточно поношенном, зимнем пальто свободнее; с него как бы свалилась та скованность, которую он, из-за своих недостаточных военных знаний, ощущал в новой роли на каждом шагу.

Когда садились в автомобиль, капитан отметил про себя, что у генерала на поясе подвешена фляга, о содержимом которой можно было догадаться безошибочно. «Хочет отметить счастливое возвращение», — подумал капитан не без удивления, так как знал, что генерал почти трезвенник, и не по убеждению, а просто потому, что врачи, учитывая состояние здоровья, строго предупредили его. За несколько лет капитан мог убедиться, что генерал к требованию врачей относился с уважением и если выпивал иногда рюмку спиртного, то только при самых исключительных обстоятельствах.

В пограничной зоне автомобили ожидал командир части недавно созданной пограничной охраны. Он предложил всем зайти в деревянный домик, находившийся вблизи от места передачи. Из окна домика можно было хорошо наблюдать все, что будет происходить…

— Будут ли еще какие указания? — спросил генерала подполковник, которому поручались переговоры, и, поняв, что указаний не будет, вышел.

В ту же минуту появились автомашины и на другой стороне границы. Их была целая колонна, пятнадцать или двадцать, и все заполнены людьми. Приехавшие вошли в здание западногерманской пограничной полиции, расположенное на горе. Генерал с капитаном заметили, что из одной машины вышел кто-то в синей форме, но из-за значительной отдаленности им не удалось распознать, офицер это или солдат действительной службы.

— Прибыл только один, — сказал капитан.

— Не спеши! — одернул его генерал. — Может быть, мы другого проглядели или еще приедет.

Но никто не приехал.

Вскоре значительное число людей выстроились в две шеренги и двинулись с горы к пограничной линии. Капитан узнал мужчину в синей форме — это был офицер.

— Нетопил! — воскликнул он почти одновременно с генералом.

Поручик, сопровождаемый каким-то гражданским лицом, шагал впереди и счастливо улыбался. Было видно, что у многих шедших за ним мужчин в руках фотоаппараты и кинокамеры.

— Где же Петерка и почему Нетопил так глупо улыбается, коль идет лишь один? — не сдержал генерал своего раздражения и обратился к капитану, как бы надеясь получить от него ответ.

Мужчины подошли к подполковнику, начались переговоры, и даже на отдалении в несколько сот метров по жестикуляции наших было понятно, что не все в порядке. Целую минуту человек, сопровождавший Нетопила к нашему подполковнику, махал у последнего перед лицом какой-то бумагой. Работали фотоаппараты и кинокамеры. Генерал с капитаном видели, как подполковник отвел Нетопила в сторону и что-то объяснял ему. Затем взял поручика под руку и как бы подтолкнул его, чтобы тот перешел на нашу землю. Все это снималось на пленку. Наконец подполковник сказал несколько слов остальным и вместе с Нетопилом медленно направился в сторону домика.

Генерал был бледен и с трудом переводил дыхание, иногда даже сипел. Он быстро спустился в первый этаж. Когда наконец открылась дверь и вошли подполковник с Нетопилом, он взволновался:

— Что же здесь происходит?! — и уставился на Нетопила: — Где Петерка? Как это так, что ты возвращаешься один? — Затем сильно закашлялся.

Это позволило подполковнику подать голос:

— Товарищ генерал, ефрейтор Петерка попросил политического убежища.

При этих словах поручик Нетопил заплакал.

Генерал тяжело опустился на скамейку и вытер с лица пот. После минутного молчания встал и, не обращая больше внимания на присутствующих, крикнул:

— Едем, Елинек! — и вышел.

Капитан растерялся, понимая, что нельзя в таком состоянии оставить Нетопила, и в то же время опасаясь за состояние здоровья генерала. Но быстро принял решение. Вышел вслед за командиром и сказал:

— Товарищ генерал, позвольте мне ехать в машине вместе с Нетопилом.

Генерал не ответил, хлопнул дверью и приказал водителю ехать.

«Фляжка сегодня останется невыпитой», — подумал капитан и одновременно отметил, что впервые осмелился открыто не согласиться с мнением генерала. Наверное, сыграло свою роль то, что он одет в гражданское. Однако главным было чувство, что он поступил правильно. Ведь Нетопил, у которого даже не спросили, что он пережил, именно сейчас, когда он вновь оказался на земле своей родины, больше всего нуждался в добром человеческом слове. Генералу, возможно, тоже будет нелегко на обратном пути, если начнется приступ астмы. Но капитан не врач, чтобы оказывать помощь. Он политический работник и не может бросить человека, ожидающего слова, которое может стать решающим для всей его жизни.

— Ну расскажи, что случилось, — обратился капитан к Нетопилу, устроившись с ним на заднем сиденье автомашины. Он надеялся, что теперь, в спокойной обстановке, во всем разберется и все выяснит.

— Делал то, что мог, — ответил поручик. — Я Петерку учил, что надо говорить, и беспокоился за него. Но его отделили от меня, и я уже не мог на него влиять. Они принудили его остаться.

Это было все, что смог выяснить капитан за всю дорогу.

— Ничего не предпринимай, — закончил трудный разговор капитан, когда приехали в Прагу. — Отдохнешь, выспишься, а потом ко всему вернемся снова.

Перед помещением, где Нетопил должен был провести остаток дня и нынешнюю ночь, поручик вдруг спросил:

— А как докажешь, что все, что я говорю, правда? Ведь нет свидетелей того, что я вел себя как офицер и коммунист.

— Будем тебе верить, — ответил капитан. Вместе с подполковником они проводили Нетопила.

На следующий день был составлен подробный протокол допроса Нетопила, и его, очень взволнованного всем случившимся, направили на отдых. Капитан не стал читать протокол. Он хотел услышать все непосредственно из уст Нетопила, потому что понимал: строгая официальная запись не может в достаточной мере передать чувства человека.

Подождал несколько дней и затем заехал за Нетопилом. Стояла сухая погода; они целый день ходили по лесу, и поручик рассказывал. Как будто то же, что и для протокола, и все-таки иначе, со всеми своими сомнениями, чувствами, впечатлениями. Было видно, что Нетопил доверяет капитану и рад возможности снова, без секретаря, ведущего запись показаний, сказать обо всем, что его переполняло, давало ему спокойствие и ясность. Это было происшествие, которое капитан позднее для себя назвал: «Восемь с половиной сбитых».

В тот роковой день, когда Нетопил и Петерка летели в Западную Чехию, стояла действительно прекрасная летная погода. И как раз в тот момент, когда они уже начали готовиться к посадке, Нетопил вдруг понял, что под ними незнакомая местность. Попытался сориентироваться, но напрасно.

— Выходит, мы сбились с пути, дружище, — произнес Петерка.

Перелет государственной границы был бы опасным. Нетопил решил изменить курс на сто восемьдесят градусов, но обнаружил, что горючее на исходе. Оставалась единственная возможность — вынужденная посадка. Объяснил Петерке, как вести себя в случае толчков при посадке, однако приземление на опушке леса в целом прошли гладко. Выйдя из самолета, увидели, что к ним бежит какой-то мужчина, похожий на лесничего.

— Где мы? — спросил его Нетопил.

— Вы из Чехословакии? — ответил мужчина вопросом на немецком языке, который сносно знал Нетопил.

— Поняли, что дело — дрянь.

— Вы заблудились или перелетели? — задал мужчина следующий вопрос, который Нетопил перевел Петерке.

— Заблудились.

— У вас есть спички? задал третий вопрос мужчина и, выслушав положительный ответ, покивал головой и удалился.