– А я, вообще говоря, мог бы за тебя слово кинуть. Чтоб в комсорги. Есть у тебя шанс. Жену сюда вытащить. И чтоб она нам концерт дала. Но! На рояле.

Бедолага чуть не рыдал:– Где ж я рояль-то возьму? В этой самой Петсаме [42] . А, старички?

Так вот Гринька сблатовал Малька жарить, парить самим.

– Я, – хвастал Гарбузёнок, – Такую фаршированную щуку могу делать. Цимес [43] .

– Дак где ж ты здесь щуку-то видел, горняк-кулинар? – иронизировал Попович. Мы с Борькой готовить сами – не рехнулись ещё настолько. Хотя о фаршированной щуке только слыхали, попробовать были не прочь.

Почти в один голос предложили Гриньке:

– А из трески? Или из скумбрии, цимеса не получится?

Естественно, подошёл опять майор Дудник и просветил нас:

– Щука! Им для национального их лакомства только она нужна. Желательно говорящая. Из средней полосы России. Ведь там, в районе Мёртвого моря, она не водится. Почему привыкли фаршировать именно щуку – историческая загадка.

Гринька боялся Дудника, как предзнаменования. К неудачным начинаниям. Опыту не внял, однако.

Ещё Малёк хорохорился:

– Сахара будет – море. Брагу поставим. Особую. Рецепт знаю.

«Руки растут из …». Это – про Гриньку. Слесарь-энтузиаст Полесов из «Двенадцати стульев» – это Малец. За месяц от голода они не померли. Разжигать с утра до службы плиту на отвратительном каменном угле с острова Шпицберген [44] , готовить жратву на весь день – не до цимеса. Гарбузёнок погорячился.

А шаловливые ручонки Мальца, как он и обещал, дошли только до бражки. Секрет рецепта мы так и не узнали. Из бидона она рванула бурным потоком. Воняло, правда, очень прилично. Бидон выставили на крыльцо. Откуда он пропал: к Гриньке приходили его солдатики. Топили печь, плиту, пришивали подворотнички, чистили сапоги. Гринька был не жадный. Давал им часть доппайка.Но браги мы, однако, не пробовали.

И хорошо, что мы весь сахар-рафинад не отдали Мальцу в бражное производство. Ну, пропал бы – и пропал. А вот прихожу через пару дней со службы. На крыльце у меня лежит огромная овчарища. Видел её неоднократно. Болталась вокруг части. Чья она – не знал. С желтыми подпалинами. Красавица. Что девка она, мне на КПП солдаты сказали. Я-то не очень разбираюсь в физиологическом устройстве другой половины животного мира.

Валяется на крыльце спокойно. Проход перекрыла. Глядит на меня доброжелательно. Улыбается.

– Ну, чего пройти-то дашь? – спрашиваю.

Всё поняла. Встала без слов. Хвостярой машет. Посторонилась. Открывай, мол. А то я заждалась.

Обошла весь дом. Довольна осталась. Дал сахара с печеньем. Схрумкала культурно. Разжёг плиту. Сел чай пить. Борька на «точке». Я теперь один.

Нет. Не один. У ног лежит живой тюфяк. В виде восточно-европейской овчарки. Собак у меня не было. Маманя терпеть не хотела. Коты были. Но эти – с другой планеты.

– Как же тебя зовут?

Миллионы раз произносил человек этот вопрос, когда к нему вдруг является хвостатое четвероногое. За ним следует размышление и следующий:

– И как мне называть тебя теперь?

Пью чай. Курю. Думаю.

И приятно, и грустно. Здесь я один. Холостой. Борька – женат. Гришка – женат. Все ленинградцы женаты. А у меня и дома, в Питере, нет никого. Поделился этим с гостьей.

– Была у меня подруга. Лариса-Клариса. Была, да вся вышла.

Башку гостья живо подняла. Глядит понимающе. И чего-то меня осенило:

– Во! Будешь ты – Лариса. Согласна? Не обидишься?

Я не вру, она мне кивнула.

И прижилась у меня Лариса. Приносил пожрать ей из столовой. Доедала, выборочно, что у меня за стенкой Гринька фаршировал. А главное – сахар с печеньем.

Как-то собралась у меня компашка. Майор Каминский заглянул с Панасевичем, уже где-то «вдетые». Немного добавили.

– О, у тебя какая зверюга поселилась. Она из 10-го полка сбежала. Служи, немка, – майор поднял сушку повыше. Подруга моя – ноль внимания.

– На, Лариска, на, – я бросил ей ломтик колбасы. Только лязгнула.

Не заметил совершенно, что Панасу это ой как не понравилось. Да разве такое поймёшь?

Панасик жил и работал в Заполярном. Электриком на руднике. Заглядывали, случалось, к нему в гости. В ожидании автобуса. Деталей не помню. Лейтенант запаса. Призвали на два года. Незатейливый доброжелательный мужик. Пока трезвый.

А тут глаза кровью налились. Выпучились. И на меня:

– Ты! А, чего? Зачем? Моя жена-то, а?

Майор, крупный мужик, чуть его не в охапку. Разобрались с трудом. Я и не помню, а у Опанаса оказывается жена – Лариса. Вот у него в пьяной башке и закоротило. На каком это я основании? В тот вечер хорошо обошлось. Без мордобоя. Из-за женского пола.

Из-за двух Ларисок. Или трёх?На следующий день Панасик хохотал. Не верил.

Банный день был. Сама баня – ниже среднего. И вода не шибко горячая. И парная плохонькая. Одно было замечательно: два комплекта чистого белья. Включая два типа портянок. Летние и зимние. Никакой заботушки со стиркой. Сейчас бы так, честное слово.

Один нюанс. Бельё солдатское. Кстати, натуральное прекрасное, лучше мне носить не доводилось. Но в холода, это девять месяцев, пардон – кальсоны.

Служить в них – прекрасно. А вот в гости в Печенгу, в Заполярный ходить в них было – неудобняк. Я имею в виду: к дамам. Но это – спервоначалу. Стеснение в этом вопросе – одно из главных отличий желторотого офицерика от бывалого.

Малец, к примеру, как только получили исподнее, ещё до подрезки шинели, орал:

– Да чтоб я? Никогда в жизни не носил. У меня свой запас плавочек.Ничего. Хоть товарищ Гольфстрим и огибает Кольский, но за кружком Полярным очень быстро смекаешь, что какие бы «они» ни были крутыми, да всё одно – не железные.

Башарим в баню немного опоздал. Пар – уже ёк. Недоволен был. Урчал, путаясь в пресловутом нижнем:

– Новобранец прибыл. В нашу батарею. У меня пока поживёт.

Они квартировали вдвоём с Безручко. Тоже кадровик молоденький. Он на точку отбыл. Уже, заходя отмываться, бросил:

– Ваш. Из Горного.

Гарбузёнок уж ушёл с Мальком. Переругиваясь. Жарить макароны или варить. В предбаннике наших, горняков, уже не было.«Надо заглянуть. Познакомиться, – думаю. – Кого ещё забрили? С опозданием. Кому отвертеться не выгорело?»

– Чаю хотите? – мы не сразу перешли на «ты».

Кого и чего угодно ожидал увидеть на постое у Башарима с Безручкой. Оба кончили политучилища. Оба обижены: пришлось зенитками управлять. Прибывший к ним с бутылкой, с разговором «за жизнь» – смотрелся бы нормально. Да Башарим бы тогда и в баню не пришёл.

А тут…

Дверь мне открыл невысокого роста, стройный, светловолосый, можно сказать, парнишка. Уже потом я с некоторым удивлением подумал: «Неужто я тоже по гражданке» [45] так не солидно выгляжу?» [46] .

– Здравствуйте, проходите. Хозяин, лейтенант Башаримов, скоро будет, – любезно, спокойно. У нас так не говорили. Я уже и отвык.

– Я знаю. Он нам сказал, – прошёл к столу, сел. Чего-то я у замполитов раньше и настольной лампы не видал? Под ней листы бумаги, пузырёк с чернилами, ручка с пером, рисунок…– Вы – наш, из «горняшки»? – машинально спросил я, не слушая ответа.

Знатоком живописи, вообще искусства, никогда я не был. И уже не буду. Меня всегда поражала способность некоторых творить. Здесь, вдруг – я это увидел.

– А тебя как зовут-то? – оказывается, мы продолжали разговаривать. А я заворожено рассматривал. Не знал, как это назвать.

Мишка обычным ученическим пером, тушью рисовал… настроение! То, что я сам почувствовал, когда впервые глядел на эту землю из окна львовского автобуса. Я тогда не мог выразить это и словом. А Мишутка мог тушью, пером. В стылой заполярной равнинке, меж сопок, замерзающий оборванный персонаж из Джека Лондона – играет на скрипке!Так я познакомился с Мишуткой. Геологом. Будущим ПНШ-а.

Пришёл к себе. Дал своей непонятной гостье поесть. Любимые печенье и сахар на исходе.

– Ну, что? Ларуньчик. Мы-то с тобой. Так себе, людишки. Ни хренюшеньки толком не умеем.