Однако мальчишки так и не давали мне читать, заставляли играть с ними. Я сам играю, а в голове толкутся всякие чудесные истории и книжные незнакомые слова. Иногда во время игр эти слова невольно срывались с моего языка.

— Увы, нет! — мог сказать я вместо простого «нет» или обругать кого тимса́хом[42].

— Чего-о? — недоуменно таращились на меня мальчишки. — Чего ты мелешь?

— С ним случается, — объясняли мои друзья. — В него бес вселился, книжный бес…

Немало озадачивало ребят, что я всегда таскаю за пазухой книжки, что хватаюсь за них каждую свободную минуту и что принимаю на веру все в них написанное.

— И чего ты все читаешь да читаешь? — спрашивали они. — Муллой тебе все одно не быть. Ты ж мужицкий сын!

Больше всех донимал меня Нимджан.

— Почему не будет? — деланно удивлялся он. — Может, еще его пономарем в зареченскую церковь поставят. Он одной рукой в колокола станет звонить, другой — креститься!

Мальчики корчились от смеха, а я чуть не ревел и кидался на Нимджана с кулаками. Конечно, никакие насмешки не могли отвратить меня от книг. Только где было взять такие слова, чтобы объяснить им мое состояние?

— Вы не знаете, — горячился я, — как интересно читать книги! В них про такое пишется, чего у нас в Янасале и быть не может. Вот сижу я тут с вами, а примусь читать — и сразу за морями окажусь, попаду в далекие царства…

— Ха-ха-ха! — еще пуще заливались ребята. — Да все, что написано в книгах, обман один, колдовство!

Даже мой близкий друг Хакимджан перестал заступаться за меня.

— Вот начитаешься, — говорил он, — и все в голову тебе кинется!

— В соседней деревне тоже парень был, — подхватывал Нимджан, день и ночь читал, вздумал муллой заделаться, ну, и вовсе ума решился. Оженили его, впустили к молодой, а он как завопит: «Не хочу жениться!» — и выпрыгнул в окно…

Абугалиси́на[43]! День, в который повесть о нем попала в мои руки, превратился для меня в настоящий праздник. Пока я читал ее, стемнело, в доме зажгли огонь. А я и ужинать не стал. Даже когда наши улеглись спать, никак не мог оторваться от книги. Отец заругался. Уж на что мама любила книжное слово, но и она рассердилась.

— Хватит тебе, шальной! — строго сказала она. — В голову ударит!

Но я тихо подполз к окошку и дочитал при лунном свете.

Приключения Абугалисины настолько увлекли меня, что наутро, спроворив свои домашние дела, я поспешил к Хакимджану.

Он сидел в горнице, плел лапти. Из малой Половины доносился сдавленный голос больной его сестры Мәрьямбикә. Прежде она была цветущей, веселой непоседой, но уже несколько лет совсем не встает. «Заодно и она развлечется!» — пришло мне в голову.

На мое предложение почитать им Хакимджан ничего не ответил. Такой уж он был всегда. Небось ахнет, когда послушает.

И вот я раскрыл книгу! Какие тут описывались прекрасные дворцы, необыкновенные сады, падишахи, разодетые в шелка и атласы красавицы! И среди них — сам Абугалисина, творящий колдовские чары! Стоит ему произнести заклинание, как человек превращается в дерево, дерево — в человека, ветер, кружащий в садах падишаха, мгновенно куда-то перелетает, и еще происходит множество невероятных вещей.

Я читал, выбирая самые интересные места и все более вдохновляясь. А когда Абугалисина запрятал все огни своего города в шальвары сварливой старухи, я не выдержал, расхохотался.

Хакимджан резко толкнул меня локтем:

— Какой же ты, однако!

Мне стало не по себе. Оказывается, никто ничего и не слышал. На уголочке саке сидела мать Хакимджана и плакала, уткнувшись в ладони. Хакимджан тоже едва сдерживал слезы. Я растерянно прислушался к надтреснутому голосу Мәрьямбикә и вдруг с ужасом понял: она передавала младшей сестренке свои последние просьбы.

— …Ты уж посиди со мной подольше, сестричка, — говорила она. — Мне долго, всю жизнь придется под землей лежать. Тяжко мне будет там и здесь тяжко. Все одна и одна. Никто ко мне не заглянет. Боятся. А ты не бойся. Я тебе вот этот платок голубенький дам. Как вырастешь, наденешь новое мое платье, скажешь: «Память о моей апай!»

Мэрьямбикэ зашлась в кашле и замолчала. Дыхание у нее было затрудненное, сиплое.

— Весной, — заговорила она опять, — как травки проклюнутся, у изголовья моего посадите березку, ладно? Только плакучую, с зелеными косами девичьими. Ты каждую пятницу будешь приходить, поливать ее. А я бабочкой обернусь, сяду на ветку той березы и на тебя буду смотреть. Придешь? Порадуешь меня?

— А я тебя увижу? — спросил звонкий голосок.

— Не-ет. Ты бабочку увидишь. Мою душу.

Хакимджан прерывисто вздохнул и еще ниже склонился над сплетенным наполовину лаптем. У меня было такое состояние, будто я надсмеялся, нанес горькую обиду близкому, родному человеку. Сгорая от стыда, я шагнул к двери. Никто даже не повернулся в мою сторону.

Долго я помнил Хакимджановы слова: «Какой же ты, однако!» Долго не брал в руки ни одной книги. Ведь это они сделали меня таким…

И все-таки, завидев как-то на Арском базаре торговца книгами, не устоял, подошел к нему. Мало того что подошел, еще и совершил первый в моей жизни большой грех.

Базар, как всегда, шумел и гудел, людское толпище непрестанно двигалось. Дядя-книжник поставил санки в затишье возле каменной лавки бирязинских баев и вроде тоже подторговывал. Санки у него были ручные, чуть больше обычных детских. На подостланной мешковине стопками лежали книги в ярких обертках — голубых, зеленых, красных, лиловых. От них шел непривычный для нас своеобразный дух. И вокруг словно бы светлее стало. Даже сам книжник, хоть одет был, как мы, деревенские, обличьем своим отличался от других.

Чего только не было в его санках! Песенники, молитвословы, заупокойная су́ра[44] из Корана, всяческие календари, рассказы! Все, что душе угодно! И стоили книжки по две, по три копейки.

Люди так и крутились около санок. Одни брали и пять и десять книг, а некоторые долго перебирали и, почесав затылок, уходили с пустыми руками.

Я тоже перерыл все стопки, и вдруг мне попалась книга в красной обложке, которая называлась «Мать-львица». Быстренько ее перелистав, я даже кое-что понял в ней. Злые люди бросили на произвол судьбы крохотных детей. Но дети не погибли, их вскормила своим молоком львица. Вот это да! Такой книги у нас в деревне еще не было.

Однако радость моя мгновенно сменилась печалью. У меня же нет денег! Все покупки для дома давно сделаны, копейки, выданные отцом, потрачены. И я в каком-то помрачении то брал книгу в руки, то снова откладывал. Делал вид, что рассматриваю другие, а сам глаз с нее не сводил. Ведь она здесь единственная! Подойдет кто-нибудь, заплатит три копейки и унесет.

Чем дальше, тем сильнее охватывало меня желание завладеть этой книгой, словно без нее все на свете теряло для меня и вкус и смысл. Короче говоря, я должен был прочесть ее. Но каким образом?

Тут в голову мне пришла хорошая мысль, и я побежал искать земляков. К одному сунулся, к другому:

— Одолжите, пожалуйста, три копейки! Всего три копейки!

Однако ничего из этого не вышло. Кое у кого не оказалось мелочи, кто-то не хотел путаться с мальчишкой, а некоторые просто отворачивались от меня. И я возвратился к книжнику без денег.

Люди подходили и отходили, а я все топтался на месте. Не мог уйти, и все! Мучился, мучился, и не пойму, как это вышло, но книга очутилась у меня за пазухой…

Снег уже подтаял, было самое время распутицы, и ехать на базар пришлось верхом. Мысль о дяденьке-книжнике свербила меня всю дорогу. «Ай-хай, потащит ли он, — думал я, — свои санки в такое беспутье?!»

Мне, конечно, было совестно и в то же время гораздо легче, чем в тот день, когда я стащил книгу. Ведь я сам везу ее обратно. Это уже никакое не воровство!