Четыре сорок. Небо за окном едва заметно посветлело, но до восхода солнца ещё не меньше часа. В квартире царит тишина, только тикают в гостиной часы на стене. Родители спят. В комнате прибрано и чисто: мама всегда готова к моему появлению дома.

И вот я здесь. В самом безопасном месте на свете.

Невольно улыбаюсь: «Мне многое, видимо, довелось повидать, если я считаю самым безопасным местом на свете квартиру, где однажды на меня напал оборотень».

И всё же это так. Дом, где я провела детство; дом, где живут мама и папа; дом, где начинались все мои истории, — что может быть надежнее во всём белом свете? Где ещё можно спрятать сердце, побыть наедине с самой собой, почувствовать себя на своём месте?

Слышится приглушённый стенами кашель. Это напоминает о себе недавняя простуда, которую умудрился подхватить отец. В дверь тихо скребётся, поскуливая, Хелсинг. Впускаю его. Запрыгивает на мою кровать, ложится, кладёт голову на лапы, наблюдает. Снова тишина. Пять утра.

Открываю какую-то книгу и сажусь рядом с Хелом. Не могу понять ни строчки. Так и сижу с перевёрнутой первой страницей минут десять, проскальзывая взглядом один и тот же абзац и почёсывая пса за ухом. Нет, чтение не поможет.

Понимаю вдруг, что не могу оставаться дома, в уюте, тепле и спокойствии, зная, что где-то там, вероятно, творится что-то страшное, произошедшее по моей вине. Каким бы оно ни было, моё надежное место, сейчас я его не заслуживаю. Тишина и бездействие давят.

Нужно идти.

Легче всего успокаиваешься, когда идёшь по улице: упорядочиваются мысли, сглаживаются обострённые чувства, приходят в голову неожиданные решения.

Одеваюсь и неслышно выхожу из квартиры. На улице заметно светлее. Час мрака прошёл, и теперь мир снова наполняется светом. Тишина почти такая же, как в квартире. Лишь где-то за домами изредка проезжают машины и первые троллейбусы.

По безлюдным дворам и улочкам направляюсь в сторону Логова. Оно на другом конце города, но мне сейчас нужен долгий путь, потому что мыслей и чувств слишком много.

Думаю. Вспоминаю каждую деталь прошедшей ночи, оцениваю каждое своё слово и движение, заново принимаю решения, представляю, что было бы, если бы я поступила по-другому. Думаю обо всём, стараясь избегать только одного: мысли, что мой противник мёртв.

Поэтому, вероятно, Силл не спешит ко мне. Не хочет огорчать, не знает, что сказать и как помочь. Прошло уже больше часа с тех пор, как он покинул меня. Неужели, никаких новостей?

Я пробую мысленно позвать его, но ответа нет.

На пути всё чаще попадаются люди: ранние работники, любители утреннего спорта и те, кто возвращается с ночной смены домой. Почти шесть часов утра.

Возле улицы, ведущей к стадиону, где проходят занятия с Шурупом, я останавливаюсь. Тренер всегда встает рано, я это знаю. Вероятно, он не откажет мне в чашке кофе и отвлечённом разговоре. Скажу ему, что проснулась ни свет ни заря и мне не сиделось дома.

«Постарайся отвлечься. Встреться с друзьями, проведи время так, как тебе хочется».

Так и поступлю. Пойду к другу, проведу время за разговором с ним и за чашкой кофе в его уютной каморке, отвлекусь. Надеюсь, не потревожу его своим присутствием. Впрочем, тренер всегда рад нашему спонтанному появлению: когда мы заходим во время прогулок, когда забегаем что-нибудь занести или забрать, когда вдруг собираемся по случаю какого-нибудь торжества. Если нет тренировок, он чувствует себя одиноко в огромном зале, запирается в каморке и старается отвлечься книгами. Наш приход, вероятно, спасает его тогда. Каждый раз он с энтузиазмом спешит ставить чайник и с интересом ждёт каких-нибудь новостей.

Правда, никто из нас ещё не приходил к нему так рано. Но мне уже сложно отказаться от этой мысли, поэтому я сворачиваю направо и иду вдоль длинного ряда однотипных домов в сторону стадиона.

Где-то наверху распахивается окно. Ещё не пробудившуюся улицу взрывает надрывный плач ребёнка. Окно сразу закрывается, и плач пропадает.

«Хорошо быть ребёнком, — думаю я. — Можно выплеснуть всё, что тебя тревожит в отчаянном крике, не задумываясь о том, что это может потревожить окружающих. Зато тебе станет легче, и ты знаешь, что где-то рядом мама или папа, которые обязательно обнимут, утешат, скажут, что всё хорошо. Они захотят, чтобы ты успокоился. И тебе не нужно будет больше ничего, кроме их желания. Ты успокоишься и снова будешь счастлив».

Вырастая, мы перестаем выплёскивать чувства наружу. Кто-то в большей, а кто-то в меньшей степени, но всё же перестаем. Замыкаемся внутри себя. И чтобы успокоиться и поверить, что всё хорошо, нам уже мало слов родных и близких, мало их присутствия рядом. Нам нужно больше доказательств. И в первую очередь, внутри себя самих.

Я вдруг вспоминаю, что где-то под охраной великих Магов сидит маленький мальчик, о котором рассказывал Силлант. Мальчик, который получает всё, что пожелает, просто потому, что у него есть такой дар. Пока он всего лишь ребёнок, и ему не нужно ничего, кроме еды, сна, внимания и любви. Всё это у него наверняка есть в достатке. Но что будет, когда он вырастет?

«Вот уж кто, наверное, никогда не кричит. Зачем кричать, если сразу получаешь всё, о чем едва задумываешься? — ноги несут меня по знакомой дороге к стадиону, а мысли крутятся в голове сами по себе, словно осенние листья на ветру. — Интересно, какими будут мои дети? Будет ли у них какой-нибудь дар? Как я буду усыплять их по ночам, если превращаюсь в волка?..»

От внезапного горького осознания замираю на месте. Мной овладевает жгучее желание сесть и заплакать, прямо тут, на утоптанном снегу. Чувствую, как давит усталость, тяжелеет тело, руки безвольно опускаются, взгляд упирается в припорошенные снегом сапоги.

Никогда не будет у меня детей, не будет любящего мужа и семьи. Всё потому, что в мире не найдется такого отчаянно влюблённого безумца, который согласится создать семью с монстром, со зверем, способным ранить и убивать. Мне предстоит всю жизнь прожить одной.

С трудом удаётся оторвать свинцовые ноги и сделать шаг. Потом ещё один. Дальше уже легче, но слёзы щиплют глаза, руки тянут вниз, а спина невольно сгибается, словно от невидимого груза.

Наверное, тяжелее дня у меня никогда не было. А ведь он только начинается.

Ворота стадиона открыты. Значит, тренер уже не спит и даже куда-то выходил. Утоптанная тропинка ведёт прямо к дверям в зал. Вокруг достаточно светло, хотя солнце только-только выглянуло из-за горизонта. Похоже на ранние сумерки, тоскливые в сером цвете ещё не распахнутого неба.

Шесть двадцать утра. Робко стучусь в дверь спортивного зала, надеясь, что в такой тишине тренер услышит. Не хочется резать воздух звонком — слишком свежо воспоминание о плачущем ребёнке.

Жду. Потом заглядываю за угол: форточка в комнатке Шура открыта, значит, он, скорее всего, там, внутри. Возвращаюсь к двери и ещё раз стучу, уже настойчивее.

Кажется, слышу какой-то глухой звук: не то кашель, не то окрик. Может быть, просто кажется. Рука всё же тянется к звонку, но тут вдруг дверь передо мной отворяется. Просто проворачивается на петлях, щёлкнув замком. Кто-то приглашает меня войти, но почему-то не открывает сам.

Я неуверенно распахиваю скрипнувшую створку и делаю шаг в темноту прихожей.

— Тренер? — спрашиваю я шёпотом, ожидая увидеть его где-то тут, рядом.

Но никого нет. Испугавшись вдруг мрака, нахожу рукой выключатель и зажигаю свет. Действительно, никого нет. Кто же тогда открыл дверь? Или Шур просто забыл её закрыть, и она поддалась, когда я стучала?

Это кажется маловероятным. Внезапно появляется и с каждым мгновением усиливается какой-то мистический страх: случилось что-то страшное. Настолько страшное, что у меня бешено бьётся сердце и собственная боль уходит далеко на задний план.

И вдруг отчётливо вспоминается картинка из недавнего прошлого: я стою на пороге хижины Силланта, чуя кровь и понимая, что там, внутри произошло нечто ужасное. Я захожу и вижу распростёртого на полу Мага с глубокими ранами на груди.