Как в области права договоры, так в древнерусской письменности произведения духовных лиц, писанные на церковном наречии, представляются исключением из общего правила. «Чистоту церковного языка, – говорит г. Срезневский ,— берегло более духовенство»; в самом деле, мы не встречаем западных форм, ни признаков западного влияния в похвальном слове митрополита Илариона, в вопросах Кириковых, в церковном правиле митрополита Иоанна, в послании Никифора митрополита к Владимиру Мономаху и пр. Зато варяжское начало оставило положительные, неоспоримые следы в письменных памятниках, стоящих по характеру своему между народными и духовными; в произведениях, писанных русским литературным языком XI и XII столетий. Таковы:

1. Поучение Владимира Мономаха.

100 – строка 13. «Аще ли кому не люба грамотиця си, а не поохритаютъся». — Poogrzytae = sie (polsk.) огрызаться, от предлога роо и grzytać.

101. стр. 39. «И сему ся подивуемы, како птица небесныя изъ ирья идуть, и первое наши руце, и не ставятъся на одиной земли, но и силныя и худыя идуть по всемъ землямъ, Божиимъ повеленьемъ, да наполнятся леси и поля». – «Иръ, – говорит Карамзин , – и в нашем древнем языке значит тоже, что греческое up, т. е. весну, утро». Но слово ирье (не ирь, коего родительный падеж был бы иря или при) встречается у нас только в показанном месте и мы не знаем ему производных; это, очевидно, не русское слово. Существует ли оно у других славянских племен?

Первобытное up– ir проявляется в глубочайшей древности у германских и славянских племен в двояком значении, природном и мифологическом, как весна (восток) и весеннее божество. У германцев Yrias означает известный годовой круг ; ear-spica, колос, срвн. наше ярь. Ir или Еr, по Гримму и Миллеру , второе название германского Zio. Jr, iro и у славян древнейшая форма всеславянского jaro — весна. Обе формы проявляются в наименовании весеннего бога славян Ировита или Яровита; в личных Jira, Jiraus = Jaros, Jaroslaw. Древнейшее ir, iro сохранилось и доныне у чехов в названиях Jiřiček, весенняя лягушка; Jiřička, домовая ласточка, провозвестница весны. Ir, iro, jiro (у нас ярь, яро), стало быть, древнейшее, только у западных славян сохранившееся и от них в Поучение Мономаха перешедшее наименование весны и востока. На восток указывают и слова Мономаха: «и первее (в) наши руце» ; из христианских земель Русь первая на Востоке.

102 . стр. 27. «И ночь отвсюду нарядивше около вой тоже лязити». – Lasiti (česk.) подкрадываться.

103 . стр. 3. «Спанье есть отъ Бога присужено полудне, отъ чина бо почиваеть и зверь и птици и человъци». – Čin (česk.) дело, труд.

104 . стр. 22. «Ко Ромну идохъ со Олгомъ и съ детми на нь, и они (половцы) очитивше бежаша». – В Акад. Слов, очитити, послышать, ощутить. Этому значению соответствует глагол очютити: «како еси не очютилъ скверныхъ и нечестивыхъ пагубоубийственнихъ ворожьбитъ своихъ» . Oczyc (polsk.) завидеть, заметить; očite (česk.) очевидно.

104. стр. 25. «А изъ Чернигова до Кыева нестишь ездихъ ко отцю». – Нестишь, охотно; nestizny (česk.), nicht ungern (Jungm.).

104. стр. 29. «А самы князи Богъ живы въ руце дава: Коксусь съ сыномъ… и инехъ кметш молодыхъ 5» – Kmety старейшины и вельможи у древних чехов . Впоследствии значение слова kmet изменилось; кметами стали называть у чехов свободных поселян .

104. стр. 35. «Конь дикихъ своима рукама связалъ есмь, въ пушахь 0 и 20 живыхъ конь, а кромъ того иже по рови ездя ималъ есмъ своима рукама теже кони дикие». – Pucz (polsk.) куст; rowina (česk.) равнина, гладь.

106. стр. 8. «Научиша бо и паропци, да быша собе налезли, но оному налезоша зло». – Porobek (česk.) раб, отрок; на малорусск. нар. испорченное парубок.

2. Слово Даниила Заточника .

43 – 1. «Якоже Богъ повелитъ, тако и будетъ; поженетъ бо единъ сто, а отъ ста двигается тысяща». – Zenać (polsk.), ženu, hnati (česk.) гнать, преследовать.

45 – 2. «Или ми речеши: отъ безумия ми еси молвилъ: то не видалъ есми неба полъстяна, ни звъздъ лутовяныхъ, ни безумна мудрость глаголюще». – Plst, plstěny (česk.), войлоко, войлочный. Lut (česk.) лыко; лутовяный, стало быть, сделанный из лыка, лыковый.

3. Слово о полку Игореве .

Много было толковано до сих пор о языке «Слова о полку Игореве». В своих сказаниях русского народа Сахаров приводит, а отчасти и разбирает мнения Мусина-Пушкина, Шишкова, Пожарского, Грамматина, Калайдовича, Карамзина, Востокова, Буткова, Полевого, Каченовского, Беликова, Строева, Давыдова, Вельтмана, Максимовича и других. Все они друг от друга отличны; многие противоречат самим себе; ни одно не представляет доказательств, основанных на исследованиях систематической и строгой лингвистики. Дело понятное. Доколе учение о норманнском происхождении Руси не будет изгнано безвозвратно из области русской науки, нет того памятника древнерусской истории и письменности, коего толкование не сокрушило бы всех усилий историка, лингвиста и археолога. С одной стороны, Калайдович обращает внимание на сходство песни Игоревой с нынешним языком польским; с другой полагает, что ее язык «утвердительно можно назвать чистым славянским; слова в оной встречающиеся едва ли не все можно приискать в языке Священного Писания, а более в наречии летописей, грамот и других исторических памятников» . Почему же он их не приискивает? и что значит в смысле филологическом выражение «чисто славянский язык»? Востоков думает, что «Слово» писано на северском наречии, а, между тем, считает язык певца Игоря особым произведением даровитой поэтической индивидуальности, вероятно, какойто, в зародыше увядшей попыткой русского Данте. Карамзин видит в «Слове» подражание в слоге, оборотах и сравнениях древнейшим сказкам о делах князей и богатырей; но лингвистического определения этому слогу не делает. Пожарский и Вельтман ищут в Игоревой песне следов влияния западнославянских наречий; но за неимением прочного исторического основания своему мнению не выражают его с последовательностью ученого убеждения. У всех проглядывает внутреннее сознание неразрешимости загадки о языке Слова, как явлении беспримерном в области русской и всеславянской филологии.

«Слово о полку Игореве» не есть, как русские простонародные песни и сказки, произведение чисто народного духа, русской народной фантазии. Это произведение литературное, поэма, сложенная в честь русских князей Игоря и Всеволода Святославичей, сложенная для них, петая им самим, как Боян пел свои песни старому Ярославу, храброму Мстиславу, красному Роману Святославичу. Поэт подражает Бояну, соловью старого времени как в языке, так и в складе, понятиях и картинах своей песни. Он поет старыми словесами, т. е. тем самым языком, которым певали княжеские песнотворцы старого времени; которым говорили варяго-русские князья Владимир и Ярослав. Как Боян и его современники, он выводит в своей поэме русские и западнославянские божества; смешивает христианские понятия с языческими поверьями. Русские князья, ревностные христиане в семейном и государственном быту, оставались на войне и в пирах потомками прежних варягов; они любили склад древних песен, слова и понятия, которыми их лелеяли с колыбели. Для песнотворцев внуки св. Владимира оставались внуками Даждь-бога. Во всех отношениях, но преимущественно в отношении к языку, «Слово о полку Игореве» архаическое произведение. Само собой разумеется, что западное начало в нем ощутительнее, чем в прочих памятниках русской письменности.

«Не лепо ли ны бяшетъ, бpaтиe, начати старыми словесы трудныхь повестий о пълку Игореве, Игоря Святославлича» . Слово трудный переведено у Калайдовича, как следует, словом печальный. Пожарский ошибается, говоря, что на польском и на богемском (чешском) языках трудный значит затруднительный, мудреный, неудобный к исполнению. В молитве св. Адалберта trud, trudy мучения: «Jesče trudy cierpaj bezmierne». По-чешски, trud – мука, печаль; trudny – печальный, грустный.