Кёнигсбержцев более беспокоил сгоревший театр. Ещё до войны богатые граждане объединились в акционерное общество, намереваясь возвести на Парадной площади новое большое здание театра. Незадолго до начала войны министр фон Шрёттер заложил первый камень. Строительство продолжалось, несмотря на все трудности французской оккупации, и 9 марта 1808 года в присутствии двора театр открыли оперой Моцарта «Титус». Имея 1500 мест, он стал одним из самых больших и современных театров своего времени. Двумя месяцами позже он сгорел. Тотчас принялись за его восстановление, и уже к концу 1809 года жители Кёнигсберга снова получили свой Городской театр. Собственностью города, несмотря на своё название, он не стал. Члены акционерного общества сдавали его в аренду разным принципалам. Одним из них являлся печально известный Август фон Котцебу.

Другим событием, взволновавшим общество, стал пожар в кометное лето 1811 года, самый страшный в истории города. На берегу Прегеля в одном из складов с нефтью, смолой и дёгтем 14 июня возник пожар. Несколько сот бочек взорвалось от жара, и огненный поток вылился в реку, мгновенно охватив стоящие там корабли, превратив всё вокруг в море огня. Огонь перекинулся на Ближний пригород и его склады. Жертвой пламени стали 144 дома, 134 склада, синагога и госпиталь св. Георга. Убыток составил 13 миллионов талеров. И это во времена экономического спада, военных долгов, континентальной блокады, причём всё было ещё усилено неурожаем и новым французским бременем 1812 года!

И хотя на этот раз французы пришли не как враги, а как союзники, их поведение и требования немногим отличались от тек, что были в 1807 году. Войска со всей территории, на которую распространялась власть французского императора, промаршировали летом через город. Он стал опорным военным пунктом и базой снабжения. Его жители привлекались к различным поставкам и повинностям. Наполеон прибыл 12 июня и поселился в замке. Он пробыл в Кёнигсберге всего четыре дня, которые заполнил смотрами, аудиенциями и беседами. Он всё хотел знать, и ничто не ускользало от его острого взгляда. 16 июня в два часа пополудни он отправился на восток, навстречу своему концу.

Даже тогда, когда Великая армия вторглась в просторы России, Кёнигсберг оставался перевалочным пунктом французов. В городе не было прусских солдат; французские офицеры отдавали приказы, как в 1807 году. Обербургомистр Хайдеманн и правительственный директор Фрай с большим трудом выполняли требования о поставках большого количества муки, мяса, водки, о создании лазаретов и складов, о предоставлении повозок с лошадьми и извозчиками. В конце ноября в Кёнигсберге распространились слухи о трудностях Великой армии, а в декабре появились первые беженцы. Мюрат и Ней, которые прибыли перед Рождеством, намеревались создать из остатков разбитых дивизий и не пострадавшего корпуса Макдональда, к которому принадлежали и пруссаки под командованием Йорка, боеспособную армию и с её помощью удержаться зимой на линии Немана. Но Тауроггенская конвенция^{95} перечеркнула эти планы. С остатками своего корпуса Макдональд через Лабиау возвратился в Кёнигсберг. Он стремился вывезти из города как можно больше запасов и раненых. Когда же французы в ночь с 4 на 5 января покинули город, в нём осталось около 10 тысяч раненых и больных, которых, как могли, окружили заботой горожане.

Уже в полночь к замку прискакали казаки. 5 января в полдень в Кёнигсберг вступил весь русский корпус Витгенштейна. Жители города приветствовали его криками «виват» и «ура». Нужда ещё не прошла, но большой поворот уже свершился.

То, что Кёнигсберг вместо французской не попал под русскую оккупацию, а действительно вновь стал настоящим прусским городом, жители осознали 8 января, когда в город со своими частями вступил Йорк, снова занявший пост генерал-губернатора провинции. Через две недели прибыл Штайн, но не в качестве прусского министра, а в качестве комиссара царя с широкими полномочиями. Патриоты добивались принятия решения, что было не так просто, как они предполагали. Оберпрезидент Ханс Якоб фон Ауэрсвальд усматривал в их нетерпении «неприличную дерзость». Он не доверял и русским генералам, так как некоторые из них обходились с Восточной Пруссией, как с завоёванной провинцией. Русских хотели иметь своими союзниками, но считали, что не следует попадать в зависимость от них. Да и к Штайну не было доверия, который к тому же был плохим дипломатом и неудержимо требовал, чтобы провинция открыто встала на сторону царя, что помогло бы убедить его продолжить войну за пределами России. Под давлением Штайна Ауэрсвальд решился наконец созвать 5 февраля в Кёнигсберге собрание депутатов от сословий Восточной Пруссии и части Западной Пруссии, расположенной на правом берегу Вислы.

Когда 64 депутата собрались в здании Провинциального собрания на Ландхофмайстерштрассе, представителями Кёнигсберга были обербургомистр Хайдеманн, городской советник и будущий бургомистр Хорн, предводитель городского депутатского собрания Якоб Циммерманн и торговец Беккер. Лишь немногие знали о горячем споре, разгоревшемся накануне между Штайном, Ауэрсвальдом и Йорком, который удалось уладить лишь благодаря дипломатическому искусству Шёна. Ауэрсвальд сослался на болезнь и передал управление ландтагом своему заместителю Ахасверусу фон Брандту, но душой собрания был генеральный директор провинции граф Александр цу Дона-Шлобиттен, который в 1808–1810 годах был прусским министром внутренних дел. Штайн, будучи русским комиссаром, отказался от выступления перед депутатами. Взамен Йорк ответил согласием на сотрудничество, но при условии, что его официально пригласят. Когда ясным морозным утром 5 февраля депутаты собрались вместе, цу Дона сразу же подготовил постановление о том, что собрание просит Йорка представить свои предложения. Делегация отправилась к генералу, квартира которого находилась через несколько домов, и вернулась вместе с ним в зал заседаний. Йорк не был искусным оратором, но значимость момента помогла ему найти нужные слова, когда он от имени короля призвал депутатов к защите отечества. 7 февраля ландтаг принял подготовленный Клаузевитцем и цу Дона «Закон об ополчении». Штайн, увидев, что он достиг своей цели, в тот же день уехал в верховную ставку царя, так как на этом его миссия закончилась.

Прусское ополчение не походило на 1еvée en masse во Франции, но стало почти революционным элементом в абсолютистском государстве. Это выразилось в вооружении народа не по приказу короля, а по постановлению представителей самого народа, хотя «Закон об ополчении» и был одобрен королём 17 марта в Бреслау. Тем самым в столице Восточной Пруссии был дан сигнал к освобождению Германии и Европы он наполеоновского империализма.

Ландтаг ещё не мог сказать, против кого конкретно должно быть направлено народное ополчение. И лишь когда король поехал в Бреслау, где заключил с царём союз, положение прояснилось. Буря воодушевления, распространяясь всё шире, захлестнула даже малодушных и эгоистов, которых всё ещё хватало. Граждане Кёнигсберга превзошли себя в пожертвованиях на доброе дело, вооружая добровольцев и членов народного ополчения, которых торжественно благословляли в церквах. Кёнигсберг, по мнению Эрнста Моритца Арндта, стал «океаном бурного воодушевления». В этом «океане» «утонул» обербургомистр Хайдеманн. Он пережил ещё Лейпцигское сражение, но до мира уже не дожил.

Что раньше приличествовало только князьям — торжественная встреча главой города, — теперь выпало и на долю возвращающихся с войны войск, которых обербургомистр Хорн приветствовал в Дубойру (впоследствии Шёнбуш) и сопроводил в город.

Забота о бывших участниках войны в то время ещё не являлась обязанностью государства. Только в старости воинам оказывал попечительство «Союз помощи», основанный в 1852 году. Лишь о слепых инвалидах войны уже раньше проявлялась забота; их устраивали в приют для слепых, названный в честь умершего командующего генерала Бюлова Денневицкого.