Я не могу сказать, о чем думал в эту минуту Александр Александрович. И когда мы свиделись с ним через двадцать лет в Москве на встрече ветеранов дивизии, он не смог припомнить о своих думах. Впрочем, если он размышлял о своей послевоенной судьбе, то она сложилась очень интересно.

После войны А. А. Смирнов стал преподавателем в Воронежском государственном университете, кандидатом технических наук, автором книги по вопросам геодезии городского строительства.

…Но вернемся в год сорок пятый, в маленькую комнатку, где комдив Смирнов разговаривает с немецким лейтенантом Костельским.

Смирнов прервал молчание. Попросил перевести Костельскому следующее:

— Отец ваш, лейтенант, был прав в том, что касается русского плена. Я еще мальчишкой был, видел немецких военнопленных. Работали в селах. Простые люди хорошо к ним относились. И это несмотря на то, что горя и в ту войну немцы немало принесли. А сейчас бед нашему народу фашисты в тысячу раз больше причинили, и все же с пленными мы по-человечески обращаемся. Командир дивизии продолжал:

— Поздно, поздно одумываться начинаете. Только когда война к вам домой, в Германию, пришла.

И смягчив тон, полковник закончил:

— Во всяком случае вы, лейтенант Костельский, выбор сделали правильный. Думаю, что у нас в плену многое поймете, многому научитесь. Вы еще молоды, а скоро Германии понадобятся люди, много людей, чтобы новую жизнь строить.

— Германии?! — удивленно спросил пленный. — А разве будет вообще Германия после этой войны?

— Не будет Гитлера и его своры, — сказал Смирнов, — а Германия была и будет. Конечно, другая Германия. И ей нужны будут люди. Готовьтесь к этому, лейтенант Костельский. У вас будет время о многом подумать, многое переоценить и многому научиться. Желаю вам в этом успеха.

Полковник Смирнов кивнул мне, давая понять, что разговор с Костельским окончен, и вышел из комнаты. Костельский с радостным удивлением смотрел ему вслед.

Через час я отвел пленного до автомашины, вручил сопровождающему разведчику документы о добровольной сдаче Костельского в плен. Перед тем как забраться в машину, Костельский обернулся ко мне:

— Знаете, этого разговора с вашим полковником я никогда не забуду. У нас в армии полковник не то что с пленным, со своим лейтенантом разговаривать не стал бы. У вас все по-другому. Может быть, в этом секрет, почему вы нас побеждаете?

Костельского увезли на сборный пункт для военнопленных. Добавлю, что он написал текст обращения к солдатам боевой группы, где, как он утверждал, его хорошо знали.

Это обращение несколько раз передавали в следующие дни через звуковую установку и с помощью рупоров.

Костельский оказался прав. Его знали солдаты. Через день после передачи обращения сдалось в плен целиком отделение роты, в которой Костельский раньше служил командиром взвода. Командир этого отделения унтер-офицер Шмидт приказал во время боя не стрелять. А затем сказал:

— Я сдаюсь в плен. Кто хочет со мной? За Шмидтом пошло все отделение.

На допросе Шмидт заявил: «Я считаю, что лучше быть пленным, чем покойником».

Унтер-офицер подтвердил, что слышал передававшееся по радио обращение лейтенанта Костельского.

— Многие детали этого обращения, имена сослуживцев убедили меня, — сказал Шмидт, — что Костельский действительно перешел к вам и добровольно написал обращение. Я знал лейтенанта Костельского — храброго, боевого офицера. Он долго воевал, был несколько раз ранен, награжден. На днях его назначили командиром роты. Раз Костельский решил, что плен сейчас самое правильное, то и мне так поступать надо, — сказал Шмидт и добавил: — Солдаты со мной согласились.

Из сдавшихся в те дни в плен мне хорошо запомнился итальянец.

Он вошел в комнату разведотдела высоко подняв голову, увенчанную копной курчавых волос. Стройный, ладно скроенный, широкоплечий, молодой.

Это был ефрейтор Флавиало. Он совершил смелый переход линии фронта. Преодолел ночью сначала немецкое минное поле. Целый день, окопавшись, пролежал под огнем на нейтральной полосе, а потом дополз до нашего минного поля и громко крикнул о том, что сдается в плен.

История итальянца такова. Он служил в итальянской парашютной дивизии. После того, как Италия в 1943 году вышла из войны, Флавиало насильно мобилизовали в немецкую армию. Последнее время он служил в артполку 367-й немецкой пехотной дивизии.

Флавиало ненавидел гитлеровцев. Об этом он сказал сразу же в начале нашего с ним разговора.

Долгое время он вынужден был тщательно скрывать от немецких солдат и офицеров свои взгляды. Но потом не выдержал и вступил в открытый спор с гитлеровским офицером из роты пропаганды и сказал ему, что Германия на краю катастрофы и гарнизон Кенигсберга ни за что не устоит против советских войск.

Ефрейтор Флавиало хорошо знал, что ему этот спор даром не пройдет. Ведь каждый день перед строем зачитывали фамилии солдат, осужденных гитлеровским военно-полевым судом за дезертирство, за одну лишь фразу о близком поражении. На улицах Кенигсберга висели трупы повешенных с табличками на груди: «предатель», «изменник». Так расправлялись гитлеровцы с немцами, своими соотечественниками. Тем более его, итальянца, не ждало ничего хорошего. И Флавиало перешел линию фронта и сдался в плен.

Наблюдательный итальянец дал чрезвычайно ценные показания о дислокации гитлеровских частей, о расположении в Кенигсберге баррикад, построенных из трамваев, металлического лома, перевернутых автомашин. Рассказал и о том, какие заводы ремонтируют танки, где расположены лесопилки, изготовляющие материалы для устройства дзотов.

Темная прохладная апрельская ночь, канун решительного штурма Кенигсберга. Шоссе Кранц—Кенигсберг. Наша армейская звуковая установка вплотную придвинута к боевым порядкам пехоты. Сегодня ночью много таких установок работает на разных участках фронта. Передается обращение советского командования к осажденному гарнизону с предложением безоговорочной капитуляции. Несколько раз зачитывало обращение. Затем следует сводка сообщений о боевых действиях на других фронтах, где советские войска также громят гитлеровцев. Выступает находящийся вместе со мной в машине немец-антифашист. Он приводит примеры зверства гитлеровцев по отношению к немецкому населению в Восточной Пруссии, рассказывает о деятельности Национального комитета «Свободная Германия», борющегося за создание подлинно демократического немецкого государства.

На стороне противника тишина. Внимательно слушают солдаты осажденного гарнизона слова правды. Но вот загремели выстрелы, неподалеку от машины начали рваться мины, снаряды. Это, конечно, фанатики из, СС, которые стоят за спинами обороняющихся, вынуждают их к бессмысленному сопротивлению.

На ультиматум о капитуляции советское командование ответа не получило.

…8 апреля, 12 часов дня. После сильного огневого удара по переднему краю противника части дивизии под прикрытием дымовой завесы атаковали врага. Ожесточенный бой разгорелся за форт Кведнауэрберг, или Кведнау, как его называли кратко. Но вот над фортом взвился белый флаг. Кведнауэрберг — один из крупнейших фортов крепости Кенигсберг — капитулировал.

Было это в 8 часов утра 9 апреля 1945 года.

Когда бой за Кведнау был в самом разгаре, полковник Смирнов вызвал меня на НП. Лихой шофер комдива, петляя по шоссе, умело увертывался от разрывов мин. Вот и НП. Смирнов садится в машину.

— В Кведнау, — коротко говорит он шоферу. И мне: — Капитулировали!

Подъезжаем к форту. Под охраной наших солдат стоят пленные солдаты и офицеры из гарнизона форта. Наши саперы вместе с немецкими осматривают территорию форта, обезвреживают мины.

Но бой еще не закончен. Сопротивляется небольшой форт 2а, подчиненный коменданту Кведнау. Полковник Смирнов, подполковник Федотов и я спускаемся на коммутатор Кведнау. Сюда же приводят коменданта форта. Смирнов говорит: