Неизбежный переход с аналоговых на цифровые форматы записи начался в 1980–х с появлением компакт–дисков и цифровых DAT–аудиокассет. Однако персональный компьютер и интернет открыли куда более революционные возможности — аудиофайлы можно было записывать, редактировать и проигрывать на любом компьютере, их можно было хранить онлайн и мгновенно распространять по всему миру в дематериализованной форме. Стали возникать стандарты для всех этих действий, и в результате мир захватил формат МР324. В скором времени, к ужасу Американской ассоциации компаний звукозаписи, появились программы, позволяющие перекодировать треки компакт–дисков в файлы MP3, а также цифровые эквиваленты плееров Walkman (прежде всего МРЗ–плеер Rio) для хранения и проигрывания этих файлов.

Более того, быстро сформировалась инфраструктура сетевого распространения, а именно каталоги доступных файлов, поисковые машины, менеджеры загрузки и программные МРЗ–проигрыватепи. Возникший в 1999 году Napster стал наиболее заметным и радикальным вызовом господствующей системе дистрибуции звукозаписей. Ключевой идеей Napster была координация абсолютно децентрализованной одноранговой сети распространения файлов25. Napster создал центральный онлайн–каталог имеющихся в системе МРЗ–файлов, но сами они не хранились на его серверах. Вместо этого пользователи держали файлы у себя на компьютерах и позволяли другим скачивать их со своих жестких дисков. Когда им нужен был файл, которого у них не было, поисковый движок Napster обнаруживал его и загружал. К началу нового тысячелетия показателями интеллектуального (если не коммерческого) успеха Napster стали перегруженные его пользователями сети и инициированные представителями звукозаписывающей индустрии судебные процессы. Процесс дематериализации музыкальных записей и приведения их в состояние крайней степени мобильности был завершен26.

До эры дематериализации (э. д.) поселения строились вокруг стационарных, централизованных мест накопления материальных ценностей — главным образом излишков пригодной для хранения сельскохозяйственной продукции вроде зерна. Рассмотрим, к примеру, виллы Палладио в Венето примерно IV века до э. д. Они были окружены полями зерновых, виноградниками, фруктовыми садами и скотными дворами. Урожай зерна хранили на чердаке (где, кроме прочего, оно служило термоизоляцией), вино и сыр — в подвале (где всегда было прохладно), а потребители всего этого жили прямо посередине, в бельэтаже. Поскольку транспортировка осуществлялась за счет мускульной силы, очень важно было, чтобы расстояния между полями и хранилищами были небольшими, а от хранилища до потребителя — и того меньше. В этом была ясная пространственная логика и замечательная зрительная четкость; понять всю систему можно было, окинув ее одним взглядом.

Затем, с появлением все более эффективных транспортных технологий, основой планировки крупных городов стали разветвленные сети распределения, связывавшие производства различной специализации с местами накопления и потребления продукции. Поскольку транспортные издержки по–прежнему составляли значительную часть стоимости транспортируемых товаров, а на перемещение на дальние расстояния уходило много времени, местоположение всех этих пунктов во многом определялось соображениями досягаемости. К примеру, склады должны были располагаться достаточно близко и к поставщикам, и к клиентам. Таким образом, на формирование больших индустриальных городов II века до э. д., таких как Чикаго, решающее влияние оказывали их железнодорожные сети. А очертания городов I века до э. д., таких как Лос–Анджепес, определяли уже шоссейные дороги. На пешехода или водителя вид этих протяженных систем не производил особого впечатления, но с воздуха сразу становилось ясно, как они работают.

На заре э. д. — около 2000 года по старому летоисчислению — возникла новая модель. Серверы и серверные фермы, встроенные в высокоскоростные телекоммуникационные сети, обозначились как критически важные места накопления, характерные для новых городских структур. В отличие от предшественников — амбаров, складов, банковских хранилищ и библиотечных собраний — там хранились дематериализованные активы в цифровом формате: тексты, изображения, видео, музыка, компьютерный код и деньги. Эти помещения оставались совершенно неприметными, поскольку занимали сравнительно небольшие площади, никак не обозначались в целях безопасности и не оставляли никакого простора для архитектурного творчества. Более того, им была свойственна пространственная неопределенность; общепринятые практики рассредоточения резервных копий, кэширования файлов вблизи от предполагаемых пользователей, распределения баз данных по бесчисленному количеству серверов и постоянному переводу информации на новые устройства хранения затрудняли определение точного местоположения конкретных единиц. (В этом смысле сетевой документ совсем не похож на какой‑нибудь ценный манускрипт, к примеру, Кеплскую книгу, которая хранится в хорошо известной точке Тринити–колледжа в Дублине.) По мере распространения сетей и повышения их эффективности стоимость перемещения цифровых данных снизилась до ничтожной по сравнению с их ценностью, центральное расположение перестало играть существенное значение, и важные серверы могли теперь эффективно работать в отдаленных районах.

В итоге развитие недорогой миниатюрной электроники сделало связанные с такими серверами места производства и потребления все более разбросанными в пространстве и подвижными. Теперь они скорее были увязаны со свободно передвигающимися индивидами, нежели со стационарной архитектурой. Сегодня, когда вы качаете данные на свое беспроводное устройство или, наоборот, посылаете информацию с него, вам не важно, где находятся серверы, к которым вы при этом подключаетесь. Чаще всего вы этого не знаете и знать не хотите. Чем больше вы пользуетесь дематериализованными товарами, тем меньше вас волнуют местоположение и расстояние. И тем хуже заметны связи, определяющие суть происходящего.

В «Улиссе» Джеймс Джойс учил нас по–новому видеть город. С того момента, как около 8 утра 16 июня 1904 года «сановитый, жирный Бык Маллиган» просыпается и идет бриться, и до той секунды, когда Молли Блум проигрывает в памяти неоднозначное «да я хочу Да», в Дублине параллельно разматываются несколько клубков сознания его обитателей, посещающих по своим надобностям разные места 1. Нити этих клубков постоянно переплетаются, раскрывая взаимоотношения и обнажая хитросплетения мотивов и тайных желаний, в то время как герои снова и снова встречают друг друга.

Ткань синхронных и связанных между собой действий и впечатлений каждого из описываемых персонажей сплетается благодаря тому, что герои ходят по городу, ездят на трамваях и встречаются в публичных и частных пространствах2. Приходят письма и телеграммы, случаются телефонные разговоры, но день Блума пришелся на самое начало беспроводной эпохи; еще нет ни FM–радиостанций, ни мобильных телефонов. Связь обусловлена фактической близостью, расстояние означает отсутствие связи. Когда Леопольд Блум отправляется к Дпугачу купить почку на завтрак, он оставляет Молли одну, а главное — наедине со своими мыслями, прервать которые некому. Если бы он позвонил ей из лавки мясника — например, с просьбой снять с плиты кипяток и ошпарить заварочный чайник, — все могло бы обернуться иначе.

Тем не менее однажды Блум все‑таки позволяет себе порассуждать о «личном беспроволочном телеграфе, который передал бы посредством тире и точек результат национального конноспортивного гандикапа (простого или с препятствиями) на 1 или более миль и сотен футов, выигранного аутсайдером при ставках 50 к 1 в Аскоте в 3 часа 8 минут пополудни (по Гринвичу), так, чтобы известие могло быть получено и учтено делающим ставку в Дублине в 2 часа 59 минут (по Дансинку)»3. Век спустя эта зачаточная перспектива раздулась до размеров вездесущей постджойсовской реальности, а нынешние дублинцы, беспрерывно болтающие по личным беспроволочным телефонам, сплетают свои нарративы с помощью совершенно незнакомой Блуму грамматической категории — настоящего электронного времени.