На тот же процесс можно взглянуть с точки зрения долговременного управления пространством. Переезжая в новое здание, организации обычно разрабатывают подробный план использования помещений. Со временем по мере необходимости вносятся все новые изменения, и в результате пространство фрагментируется, а эффективность его использования снижается — похожая история происходит с жестким диском на вашем компьютере. Дефрагментация — сложный и дорогостоящий процесс, если затраты на перепланировку высоки, когда же они почти нулевые, все становится так же просто, как запустить Norton Utilities для приведения в порядок вашего диска.

Более того, физическая защита информации значит все меньше, в то время как значение электронной безопасности растет. Окружать город стенами было когда‑то жизненно важно — но сегодня это не имеет смысла. Позднее было принято запирать двери кабинета, чтобы никто не прочел, не растащил или не выкинул хранящиеся там документы. (На самом деле это и стало основной причиной возникновения личного кабинета.) Работа шпиона заключалась в том, чтобы тайно проникнуть туда и выкрасть или скопировать важные бумаги. Но если все документы доступны в сети и их можно скачать откуда угодно — лишь бы был введён логин и пароль, — нет никакой нужды в физически защищенном рабочем месте. Важнее становится своевременное создание резервных копий, электронная защита против неавторизованного доступа и место, где бы в экран ноутбука не заглядывали любопытныеЮ. Иными словами, информационная безопасность лишилась пространственно–территориального аспекта и сместилась в область манипуляций абстрактными символами.

Связи пространств между собой тоже становятся все свободнее — хотя, разумеется, происходит это выборочно, а не повсеместно. Для удобства и безопасности читальные залы традиционных библиотек должны были примыкать к книгохранилищам, но это ограничение отпадает, когда книгохранилище помещается на сервере, а читальный зал находится везде, где есть беспроводная точка доступа. Для наиболее эффективного использования дорогостоящих ресурсов работники офисов нуждались в удобном доступе к единственной копировальной машине, однако необходимость эта исчерпала себя, когда вместо того чтобы нести оригинал к аппарату, они стали посылать файлы по сети, к которой подсоединены недорогие лазерные принтеры. Чем большее значение приобретают телекоммуникации, тем менее важными зачастую становятся пространственные требования вроде смежности или близости и тем свободнее могут складываться архитектурные формы.

Переосмысления требуют даже устоявшиеся представления о гибкости и адаптивности. В прошлом архитекторы обеспечивали эти свойства с помощью модульной мебели, трансформируемых перегородок, передвижных конструкций, съемных устройств и т. п. Сегодня все важнее становится электронная среда с автоматическим конфигурированием, ставшая возможной благодаря цифровым устройствам, которые, оказавшись в непосредственной близости друг к другу, могут мгновенно связаться для обеспечения определенного вида деятепьности11. Ноутбуки теперь сами и безо всяких кабелей соединяются с видеопроекторами, фотоаппараты — с принтерами, телефоны — с устройствами громкой связи, видеокамеры — с мониторами, карманные компьютеры — с другими карманными компьютерами, автомобили — с бензоколонками и так далее.

В общем и цепом мы отчасти возвращаемся к стратегиям и методам дописьменных и докапиталистических времен. У древнегреческих философов, к примеру, не было кабинетов и классов — они прогуливались со своими учениками по рощам Академии. Затем Александрийская библиотека стала точкой стационарного накопления, средоточием уникального сообщества и местом, где должно было находиться ученому. Сегодня Александрийскую библиотеку нам заменила сеть, а мобильные беспроводные соединения снова позволяют ученым прогуливаться — но без потери доступа к необходимым им ресурсам. Это, конечно, не слишком хорошо сочетается с некоторыми крупными, окаменевшими фрагментами западной философской традиции. Приверженцев Хайдеггера, возможно, по–прежнему волнует оппозиция «странствовать» (wandem) и «обитать» (wohnen). А если принять постулат Гегеля о том, что, окружая себя материальными ценностями, мы запечатлеваем свое присутствие в мире (книги святого Иеронима не только обеспечивали его нужды, но и определяли его самого), тогда цифровая дематериализация и сетевой доступ не сулят нам ничего хорошего. Но, вероятно, это говорит лишь о том, что и гиганты мысли тоже продукты своего времени, и иногда они слишком торопились возвести в вечный принцип свой опыт существования в спокойном уюте буржуазной гостиной12.

Инструментом разграничения и специализации на более высоком уровне уже давно стало зонирование земель. Иногда это просто голос здравого смысла, как, к примеру, в случае разнесения жилых районов и вредных производств. Однако зонирование используют и для обеспечения куда менее привлекательных форм изоляции. К тому же остается все меньше причин подразделять нашу деятельность на отдельные блоки вроде работы, развлечений и личной жизни, когда все они обеспечиваются одними и теми же беспроводными портативными устройствами и когда такое ненавязчивое электронное совмещение не мешает деятельности окружающих. Таким образом, возникает новая возможность вернуть себе утраченное «право на город», которое Анри Лефевр ярко определил в категориях неоднородности, а не одинаковости, встречи, а не разделения, и одновременности, а не последовательности, и которому, на его взгляд, угрожает «дискриминационная и сегрегационная организация» 13. Создатели градостроительных планов теперь могут двинуться в направлении того, что Лефевр назвал «диверсификацией пространства», благодаря которой «функциональные различия утратят свое (относительное) значение».

В англо–американской культуре 60–х годов аналогом призывов Лефевра вернуть себе право на город стала провокационная концепция «не–плана», выдвинутая в наделавшей шума статье Рейнера Бэнэма, Пола Баркера, Питера Холла и Седрика Прайса в журнале New Society14. Ее авторы без обиняков заявляли, что «наиболее строго спланированные города — вроде Парижа Оссманна и Наполеона III — почти всегда были самыми недемократичными», и задавались вопросами: «А что, если бы не было никакого плана? Что бы делали люди, если бы их выбор не был ограничен?» Это вполне соответствовало актуальной для архитектуры того времени тенденции совмещать обеспеченные всеми необходимыми службами и удобствами мегаздания с модульными и сменными архитектурными элементами, конфигурацию которых могли определять сами обитатели. Достаточно упомянуть такие теоретические построения, как «основания» Джона Хабракена15, «мобильная архитектура» Ионы Фридмана 16и «подключаемые города» Питера Кука. Идеи эти отразились и в более прагматичных архитектурных экспериментах вроде приспосабливаемых «ковровых» домов17и зданий, которые изначально подразумевают возможность последующего добавления площадей или изменения функций18.

В этих стратегиях наглядно отразился потенциал гибкости и свободы выбора, но большинство из них так и не были воплощены. Крупномасштабная физическая перепланировка архитектурного пространства в соответствии с изменившимися потребностями — это по–прежнему медленный, громоздкий и дорогостоящий процесс. Более того, пригодное для обитания пространство по–прежнему дефицитный ресурс, а возможности физической перепланировки не играют существенной роли в решении проблем распределения и согласованного использования жилья. Зато сторонники «не–плана» заметили альтернативное решение в том, что тогда называлось «кибернетической революцией». Они писали: «Суть нового положения в том, что теперь мы способны управлять несоизмеримо большими объемами информации, нежели до сих пор считалось возможным, — и прежде всего информацией о последствиях определенных действий для функционирования системы». Проектирование издавна зависело от «простейших, прикинутых на глаз критериев», которые со временем начинали восприниматься как «вечные ценности, подобные скрижалям Завета». Сегодня, заключали авторы, «физическое планирование, как и любое другое, должно производиться как максимум путем установления рамок для принятия решения, в которые потом сможет уложиться как можно больше объективной информации». Иными словами, информационная инфраструктура приспособлена для динамичного принятия решений куда лучше, нежели физическая мегаструктура. В вопросах приспособляемости чувствительное программное обеспечение даст фору даже самым приспосабливаемым материальным объектам.