Нехорошо Пураме стало, совсем нехорошо. Он чувствовал, что не может стоять рядом с зятем, не может слушать его…

— Мне надо жене показаться, — сказал он негромко. — Я, однако, поеду.

И Пурама бочком вылез из круга.

"Стерпит, и это все стерпит наш новый бог, — безнадежно вздохнул он, садясь на нарту. — А Куриля теперь ничто не удержит: вывернулся, в свою сторону будет гнуть. Эхе-хе… Ниникай ничего не сделает, я не сделаю, люди не сделают. Но неужели все это стерпит высшая сила, которая выше Христа?.."

А мужики стояли, опустив головы.

— Ну, скажите: что будем делать?

— Что ж делать! — вздохнул Ланга. — Хоронить будем. Думаю так: человек он был простой, тихий. Тихо и похороним его…

— Тишиной и прощение будем просить, — поддержали его старики.

— Могилу роют? — спросил Куриль.

— К утру будет готова.

— Вот лодки-то у него не осталось, — пожаловался Хурул. — Жену схоронил в своей…

— Чего ж делать — ты брат, лодка есть у тебя. О чем разговор?.. Он что сказал перед смертью, когда вернется?

— Первый мальчик у Халерхи будет он…

Куриль не ожидал такого ответа и пожалел, что спросил. Со свадьбой теперь можно было спокойно повременить: не он виноват в смерти отца невесты, а сами люди — вот пусть люди и подождут. Он один теперь разберется, как поступить с женихом и невестой.

Но мужики ждали ответа, и он сказал:

— Понятно: Хуларха спешит правду узнать, даже у бога в счастливом мире не хочет долго пожить. Вот с какой тревогой он уехал от вас… Ладно. После похорон помогите Халерхе тордох переставить на новое место.

Но Хурулу не понравилось такое распоряжение: голова что-то крутит, петли какие-то делает.

— Ко мне она перейдет, — возразил он. — Сироте одной оставаться? Зачем?

— Как я сказал, так и будет! — пристукнул Куриль палкой. — Вдесятером ничего хорошего не придумали. А вдвоем? Вы уж мне, мужики, не мешайте. Живите своей жизнью — забот, что ль, у вас мало! И вот что сразу скажу: я не хочу, чтоб вы за моей спиной что-нибудь важное делали, чтоб на сговор без меня собирались. Будем жить так: нету меня — ждите или посыльного отправляйте, а здесь я — идите ко мне. Другого ничего быть не должно. — Он помолчал и спросил:

— Ниникай тут без меня не появлялся?

— Нет… Как с Пурамой уехал…

Куриль постоял, о чем-то подумал. Потом указал суковатой палкой на очень высокий каркас, вокруг которого вдалеке хлопотали люди:

— Как Ханидо появится, скажите, чтобы ко мне ехал сразу. Туда.

— А где… Ханидо? — спросил о самом главном Ланга.

— За духами Каки по тундре гоняется! — с величайшим достоинством ответил Куриль и шагнул через толпу. — Привезет шкуру — посмотрите, чтоб дыр не было… А сейчас идите к своим очагам.

И юкагирский голова один, пешком пошел между жилищ через стойбище. Он был одет очень богато и шагал медленно, важно, размеренно переставляя тяжелую палку и чуть волоча ее.

А люди давно ждали его возвращения от Хулархи и теперь стояли рядами, выскакивали из жилищ, громко здоровались, иные неумело, по-русски, кланялись, многие шли рядом с ним или опережали его, чтобы всполошить соседей. Юкагиры из стойбища, юкагиры приехавшие, чукчи, ламуты, якуты, люди, уже не знающие своего рода-племени, — все перемешались, все заглядывали ему в глаза… Так, в сопровождении толпы, Куриль и дошел до тордоха своего дяди Петрдэ. То, что он испытывал за это время, ему не удалось бы рассказать ни другу, ни побежденному врагу, который, между прочим, только что появился в стойбище и прятался в тордохе Амунтэгэ. Куриль то чувствовал, что мерзлая земля проминается под его властными ногами, то вообще ничего под собой не чувствовал. Разве об этом расскажешь?!

Похоронить Хуларху Куриль велел рано утром: в это время в каждой семье дела, от которых нельзя оторваться, приезжие спят, дети спят, богачи потягиваются за пологами.

Но похоронить потихоньку не удалось. Все стойбище вышло на улицу.

Видно, народ поверил Ланге, который в смерти отца Халерхи перед крещением видел важное, доброе предвестие. Вышли и богачи — купцы, вожаки родов, владельцы табунов, деловые люди и даже шаманы. Это была их не бесхитростная дань юкагирам, на земле которых затевалось важное дело, дань сородичу Куриля — хозяину дела… И получилось, что так многолюдно и пышно не хоронили ни одного бедняка во всех тундрах и во все времена. Правда, похоронщики поторапливались — они понимали все. Куриль попросил шамана Токио покамланить, и тот немного постучал в бубен — для порядка и, почти ничего не сказав людям, смешался с толпой. Лодку с покойником укрепили на нарте и повезли на олене, которого выбрал сам Хуларха. Перед могилой закололи оленя и хлестали его кнутами, пока он не сдох. Опустили лодку с покойным хозяином в яму. Забросали землей, поставили крест. И разошлись.

Потом были поминки. И тут уж Куриль не поскупился, а глядя на него, не поскупились и богачи. Были и водка, и чохон, и сладости — все то, что попадает бедняку в рот редко случайно.

Халерха возвращалась в стойбище вместе с Пайпэткэ и подругами. Самыми последними шли они. Не плакала Халерха. Перед ней двигалась огромная масса одетых в шубы людей, очень похожая на табун оленей, сбросивших перед весной рога; она смотрела им в спины — и душа ее до самых краев была наполнена благодарностью и к судьбе, и к Курилю, и к каждому, кто провожал отца — пусть даже только из любопытства. Могилы в тундре напомнили ей, как до ужаса просто хоронили в голодное время других, как хоронили мать, и она сейчас даже не думала о своем полном сиротстве. Правда, она невольно глотала комки, распиравшие горло, стирала пальцами слезы и даже порывалась бежать назад, к могиле отца, но все-таки не кричала, не билась.

На поминки она не пошла, велела подругам оставить ее и скрылась в своем кособоком тордохе.

Остановившись у полога и выпустив из рук варежку, она уперлась глазами в лицо Христа и горячо зашептала:

— Всесильный и добрый бог! Отец мой поехал к тебе. Ты помнишь, как бедно он жил и как голодал. Ты знаешь, как мучился он. Сделай так, чтоб отец у тебя был каждый день сытым и тепло одетым… Ты видишь: я осталась одна, светлолицый бог. Сделай, чтоб мне было легче — пошли поскорее мне сына. Ты ведь знаешь, что отец в сыне ко мне вернется. А я воспитаю сына таким же честным и верным тебе, как Ханидо — мой муж и твой служитель…

И вдруг, прервав молитву, она откинула полог. Там, за пологом, никого не было. Отца не было…

Ужас происшедшего вдруг пронизал ее будто стрелами, пущенными со всех сторон. Обезумев, Халерха метнулась к двери и выскочила наружу. Она не побежала, однако, она тут же остановилась, огляделась по сторонам в надежде увидеть людей, в которых можно было бы попытаться узнать отца. Но кругом никого не было, никто не шел к ее тордоху — ни из стойбища, ни с озера.

Соколиная едома, сплошь заставленная тордохами и ярангами, дымила и копошилась, будто чужая, незнакомая, — сновали упряжки, туда-сюда двигались люди, там и здесь собирали каркасы приезжие, бегали стайками ребятишки. И Халерха поняла, что с ней в действительности случилось: она теперь сирота, круглая сирота…

Она, шатаясь, вернулась в тордох, закрыла руками лицо, плечом отвела в сторону полог и упала на залежанную постель отца, закричав так, что заломило в висках.

Халерха потеряла рассудок — она давила пальцами горло, пыталась разорвать ворот шубы, грызла зубами ребра ладоней и кричала, кричала, извиваясь и крутя головой, как помешанная.

Она металась долго и докричалась до того, что во всей голове со звоном стучала кровь, глаза от напряжения распухли до страшной рези, а в горле саднило. Рассудок вернулся к ней.

— Вот и все, — сказала Халерха вслух. — Сирота. Как Пайпэткэ. И что захотят взрослые, то и сделают со мной…

Мысли ее в отчаянии метнулись к правде, к той правде, которую она скрывала от себя, которой боялась, о которой так долго старалась не думать, веря старшим, веря красивым надеждам, зависти Пайпэткэ и подруг.