– ты сама во всем виновата. Ты же дура.

Я отшатнулась. А он рассмеялся и ушел на очередную вечеринку. Помнится, за все это время мы не поговорили по-человечески ни разу. Мы даже прекратили заниматься любовью. Андрей по-прежнему страдал от депрессии. А две депрессии на семью из двух человек – это слишком много. Мы превратились в две бесплотные тени, неизвестно зачем шатающиеся по чужой квартире. Андрей поставил меня в известность о своей поездке только за день до отъезда. Я не дослушала его до конца, просто повернулась и вышла из комнаты. Я осталась в квартире одна. Наверное, в жизни любой семьи бывает так, что даже самые пламенные отношения дают трещину и требуется максимум такта одного из супругов, чтобы начать все снова. Так вот, ни я, ни Андрей не обладали этим тактом, ни у кого не хватало решимости.

Андрея выбила из колеи слава, испортили деньги. С деньгами он получил доступ к вещам, раньше закрытым. Я же все не могла прийти в себя после истории с институтом и сомневалась, что когда-нибудь смогу. Я чувствовала себя очень несчастной. Потому и решила, что самым лучшим выходом будет подать на развод. И заявление было написано. Я собиралась отнести его в тот день, когда неожиданно (раньше на три дня) из Болгарии вернулась Юля. Она видела и понимала, что происходит между нами, и, хотя мы ни разу не обсуждали это, вся история моего брака складывалась на Юлиных глазах.

– Значит, все-таки ты собралась с ним развестись. – Я до сих пор помню слово в слово тот разговор с моей сестрой.

– Да. Так будет лучше.

– Тебе?

– Ему.

– А ты в этом уверена?

– Да.

– Ты заболела?

– Нет.

– Знаешь, идиотка, когда у женщины есть муж, она может позволить себе абсолютно все. Даже от него уйти, если, конечно, эта женщина такая же идиотка, как ты. Думаешь, кроме него, ты кому-то нужна? Ага, щас! Ты и ему-то не нужна. Ровно через полчаса после развода он женится на другой – более умной, красивой, богатой, женственной, чем ты. И у него всегда будет женщин столько, сколько он захочет – сотни! А ты останешься одна, и так тебе и надо, идиотке! Ты не самая лучшая на земле и далеко не единственная. Сама знаешь, жизнь с тобой не такой уж подарок! Он всегда будет устроен по высшему классу, если, конечно, захочет. А ты? С чем останешься ты, идиотка? Из института тебя выгнали, диплома ты не имеешь, профессии тоже. В жизни своей ты не проработала ни дня. Чем собираешься зарабатывать деньги? Собой? Не каждый польстится! А где будешь жить? Со своим супругом, ты, кажется, планировала купить квартиру. Вот представь себе на минуточку, что я выхожу замуж и у меня рождается ребенок. Четыре человека в двух клетушках? Нет уж, милая, уволь! Конечно, я не выгоняю тебя из дома, но ты будешь вынуждена заботиться о себе сама. Я больше не обязана обеспечивать твою жизнь, ты замужняя женщина! Ты к этому готова? Нет, ни в коем случае! За тебя все всегда делали другие! Что, не ожидала таких слов, да? Ты мне просто осточертела своей тупостью! Давай, вали в суд, подавай на развод! Кому ты нужна вообще, идиотка? Ты больше никогда не выйдешь замуж, потому что ты отвратительная зараза! В данном случае развод станет крушением твоей жизни! Думаешь, это причинит горе и ему? Чушь! Найдется миллион умных баб, пожелающих незамедлительно его утешить! А вот тебя не пожелает утешить никто! Поняла?

Я разревелась, порвала заявление на мелкие кусочки и выбросила в мусорное ведро.

В августе вернулся Андрей. Ничего не изменилось между нами, мы не разговаривали по-прежнему. Он не показал мне ни одной из своих крымских работ и не сказал о поездке ни слова. Я тоже не говорила ему о себе.

Жизнь – совокупность временных отрезков, написанных на разных языках. Чтобы читать их связно, необходимо по меньшей мере быть полиглотом. В тот же день Андрей отправился в мастерскую, предупредив Юлю, что ночевать не вернется. (Юлю! Не меня!)

Юля обычно возвращалась с работы около шести часов, в самом крайнем случае около половины восьмого. Я находилась в квартире одна и готовила ужин к ее приходу. Юля не вернулась ни в восемь, ни в девять. Рабочего телефона сестры у меня не было. Я нервничала, не находила места. В половине десятого раздался звонок в дверь. Я открыла.

Юля стояла, прислонившись плечом к двери. Платье на ней было разорвано. Левое плечо и часть груди обнажены, через грудь тянулся след от удара. В области правого виска кожа была рассечена острым предметом (края раны выглядели ровными, будто аккуратно разрезанными). Рана рассекала всю щеку, до шеи. Текла кровь. Под глазом оттенками фиолетового и бордового переливался фингал. Сумочки, которую она брала с собой на работу, не было в руках. Каблук на одной из туфель был сломан. Я потеряла дар речи, инстинктивно отпрянула назад. Потом помогла Юле зайти и уложила ее на диван. Она разрыдалась. Я принесла йод, перекись водорода, бинт, вату, кувшин теплой воды и принялась обрабатывать раны. Кроме перечисленного, других повреждений на теле сестры не было. Я потянулась к телефону вызвать милицию, но она выхватила из моих рук телефон и брякнула его об пол. Тогда я села рядом с ней и принялась выяснять, что случилось. Но ничего, кроме нескольких бессвязных слов, выудить мне не удалось. Через два часа Юля почти пришла в себя.

– Прости меня, – были ее первые слова.

– Что произошло?! Кто?!

– Только не надо милиции!

– Кто?

– Я сама во всем виновата. Я просто была такой дурой…

– Кто это сделал?!

– Понимаешь, я задержалась на работе, а он начал приставать, сказал, если я не буду с ним спать, он меня уволит. Руки распустил. Я кричала, но все уже ушли. Дала ему по морде. Тогда он избил меня, сволочь, еле вырвалась.

– Твой начальник?

– Кто же еще?

– Юля, но такое не укладывается у меня в голове!

– Да, но понимаешь… Он такая сволочь…

– В чем же ты виновата?

– Что не поняла раньше, какая он сволочь.

– Надо вызвать милицию.

Юля задумалась, потом спросила:

– Ты полагаешь?

– Но надо же что-то делать! Нельзя терпеть такой произвол! Он же тебя избил! Ты должна написать на него заявление!

– В милицию?

– Ну да.

– А ты… ты могла бы для меня кое-что сделать?– Только скажи!

– Ты можешь к нему пойти?

– Я?! Зачем?!

– Чтобы поговорить…

– Но что я ему скажу?

– Что я напишу заявление в милицию.– Юля, зачем именно ему говорить об этом?

– Ты скажешь, а потом послушаешь, что он тебе ответит…

– Я не понимаю, какой смысл… И что он должен ответить?

– Таня, я же никогда тебя ни о чем не просила! Ты видишь, я сама идти не могу.

– Но я не понимаю, зачем туда идти вообще!

– Нужно!

– Ты хочешь вернуться на работу?

– Нет! – Юля затряслась в истерике. Поток слез хлынул по щекам, из горла вырвались нечленораздельные звуки. Она производила настолько тяжелое и беззащитное впечатление, что мне пришлось сказать помимо своей воли:

– Ну хорошо, хорошо, я пойду.

Истерика сразу же прекратилась, лицо посветлело, и голосом, чуть дрожащим от пролитых раньше слез, Юля принялась наставлять меня, что именно я должна сказать.

На душе было паршиво и гадко. Я чувствовала, что меня втягивают в какую-то гадостную авантюру, но отказать Юле не могла. Во-первых, мы с мужем жили в ее квартире, во-вторых, она была так избита, несчастна, а я любила сестру. В-третьих, я не жалела для нее ничего, и теперь представлялась хорошая возможность хоть что-то сделать.

– У вас назначено? – Молоденькая секретарша, совсем девочка, взятая на Юлино место, хлопала неаккуратно накрашенными ресницами и всем своим видом выказывала раздражение.

– Нет. Я по личному делу.

– Вас не смогут принять.

– А вас не спрашивают. Пойдите спросите у вашего шефа и передайте ему записку.

На листе, вырванном из блокнота, я нацарапала дрожащей рукой: «Я от Юли. Вы мерзавец, и я хочу с вами поговорить». Чувствовала себя особенно неуверенно и уже откровенно паршиво.