Килиан вздрогнул, когда она начала его целовать, шепча слова на своём языке.

— Нет, болит не здесь, — сказал он сердито, перевернувшись на живот, так что Бисила оказалась у него за спиной.

Бисила продолжала его ласкать, скользя ладонями по спине, по пояснице, по ягодицам, по ногам.

— Аtta, atte, mata, moeso?

Килиан перекатился на спину, обхватил Бисилу за плечи и прижал к себе.

— Нет, Бисила, — прошептал он. — Я сказал, что у меня болит здесь.

Он поднёс руку к груди.

— Е akan'vola. В груди.

Польщенная Бисила наградила его широкой улыбкой.

— Ты хорошо сказал, — похвалила она. — Быстро учишься!

Килиан ответил такой же улыбкой, глядя на неё горящими глазами.

— Теперь моя очередь, — сказал он, устраиваясь на ней. — Я не хочу, чтобы ты забыла мой язык.

Его губы заскользили по телу Бисилы.

— Это — мои брови, это — мои веки, это — мой носик, это — мои губы, это — мой подбородок... — Он перевернул ее, оказавшись у неё за спиной, лаская ее спину, талию, ягодицы и ноги. — Это моя спина, моя талия, моя попка, мои ноги... — Затем рука скользнула вверх, остановившись на груди. — А это — моя грудь.

Бисила сжала его руку в своих ладонях.

— Какой странный союз! — задумчиво прошептала она. — Буби и пасолобинец.

Килиан начал покусывать ее за ухо.

— И что же плохого в этом союзе? — прошептал он; снова проведя рукой по ее боку, затем по бедру и между ног.

Бисила прижалась к нему всем телом, и Килиан ощутил жар ее кожи.

Это воспламенило в нем ответное желание. Килиан почувствовал ее влагу и понял, что она готова принять его.

— We mona mo ve, — медленно произнесла Бисила, поворачиваясь, чтобы лечь на спину. — Думаю, на твоём языке это прозвучало бы как... Да... бесстыдник!

Эти слова она произнесла очень медленно, чтобы убедиться, что Килиан ее понял. Тот в удивлении остановился: она училась намного быстрее, чем он.

— Ты сказала, — произнёс он, — что я плохой мальчик! Но сейчас я даже вполовину не такой плохой, каким могу быть...

Килиан устроился на ней сверху и стал наслаждаться ее телом, а она наслаждалась им.

Чуть позже, когда они отдыхали, лёжа в объятиях друг друга, Килиан вздохнул и прошептал:

— Как бы я хотел быть с тобой открыто...

Бисила ответила слабой улыбкой.

— Килиан... — произнесла она через несколько секунд, — а при других обстоятельств ты бы признал меня своей женой?

Он поднял ее голову и заставил посмотреть себе в глаза.

— Больше всего на свете я хотел бы гулять с тобой под руку при свете дня, ездить с тобой на танцы в Санта-Исабель и жить в нашем собственном доме, ожидая того дня, когда будут разрешены браки между испанцами и гвинейцами... — твердо произнес он.

Бисила растерянно заморгала, затем нервно сглотнула и, наконец, решилась спросить:

— И тебе неважно, что скажут люди?

— Мнение здешних белых, если тебя это интересует, меня совершенно не волнует, включая моего брата, который, кстати, переспал со столькими чёрными женщинами, что уже сыт ими по горло. А остальные знакомые так далеко, что, сколько бы они обо мне ни сплетничали, я все равно не услышу.

Он крепко сжал ее в объятиях.

— Мы принадлежим к таким разным мирам, Бисила, но, если бы ты не была замужем, уверяю тебя, все было бы иначе. Не моя вина, что наши законы и ваши обычаи такие, какие есть. — Он немного помолчал. — А тебе самой разве не важно, что скажет твоя родня?

Бисила высвободилась из объятий Килиана и села, а когда он положил голову ей на колени, стала гладить его волосы.

— Мне было бы проще, — ответила она. — Я не в далёкой чужой стране, а в родной. Я бы по-прежнему осталась среди моего народа. Жила бы с тобой в моей стране. А отец был бы рад, если бы я заключила брак по любви.

Ее маленькие ладони ласково скользнули по его щекам. Килиан слушал ее, закрыв глаза и стараясь понять, что она имеет в виду.

— Может показаться, что мое положение сложнее, потому что я замужем, — произнесла она. — Но, Килиан, если бы это было не так, ты оказался бы в гораздо более трудом положении. Тебе пришлось бы выбирать между двумя мирами, и любой твой выбор был бы сопряжён с потерями.

Услышав эти слова Бисилы, Килиан потерял дар речи.

Она знала его наизусть; знала даже о том, что он считал глубоко скрытым в глубинах своей души. То, что все эти дни Килиан жил ради Бисилы, не означало, что узы, связывающие его с Пасолобино, можно было разорвать, как паутинки. Он прекрасно знал, что несвободен, что накрепко привязан к своему прошлому, как и его отец, и многие другие их предшественники. Именно поэтому Антон на смертном одре просил его заботиться об их доме, пережившем столетия. А это означало, что дом — не просто груда камней, передаваемый в наследство из поколения в поколение; нет, он должен заботиться об этой груде камней, и от этого бремени так легко не избавишься.

А вот Хакобо обладал счастливым даром никогда ни о чем не беспокоиться. Он работал, посылал домой деньги, но было ясно, что его отношение к Гвинее — чисто потребительское, и рано или поздно он вернётся в Испанию, где его настоящее место. Не было даже речи о том, чтобы он постоянно поселился в какой-то другой стране, кроме родины.

Однако для Килиана Каса-Рабальтуэ представлял собой скорее моральное обязательство, ограничивающее свободу выбора, где жить, и усиливающее страх, что рано или поздно придётся вернуться.

Бисила это знала — знала лучше, чем кто-либо другой. Она понимала, что нити, привязывающие его к этому миру, крепче любых цепей; они могли слегка ослабнуть, но в любую минуту и натянуться с ещё большей силой. Возможно, он сам и не стремился привязывать себя к острову; возможно, всему виной стечение обстоятельств. Или воля духов, у которых есть на это какие-то причины.

Возможно, именно поэтому Бисила никогда ни о чем его не просила и ни в чем не упрекала. Она была совершенно убеждена, что у каждого в этом мире свое место.

Но, как и она, Килиан боялся, что однажды настанет день, когда белым придётся покинуть остров. Несколько месяцев они жили своей любовью, не желая замечать, что происходит вокруг, и в особенности тех перемен, что неотвратимо вели к объявлению независимости — это слово они упорно не желали произносить, зная что независимость страны может оказаться концом их любви.

Да, в последнее время все разговоры неизбежно сводились к политике. Пока ещё трудно было расслышать среди множества голосов один-единственный, пока ещё тихий, но с каждым днём звучащий все громче: «Мы вышвырнем отсюда белых! Вышвырнем всех! Ни одного не останется!»

Быть может, все это были проделки духов. Возможно, это они начертали пути Бисилы и Килиана, сплетя их между собой, чтобы дальше они шли вместе. В глубине души оба страстно желали, чтобы духи вмешались в ход истории и остановили время; чтобы ничего не случилось и ничего не менялось, а им никогда не пришлось делать мучительный выбор.

Килиан взял руки Бисилы в свои ладони и поцеловал их.

— А как сказать на буби «прекрасная женщина»? — спросил он.

— Muarana muemue, — с улыбкой ответила она.

— Muarana... muemue, — шёпотом повторил он. — Клянусь, что никогда тебя не забуду.

Хакобо зарядил пистолет «Стар» девятимиллиметрового калибра, прищурился и выстрелил. Пуля прочертила в воздухе борозду и поразила мишень в нескольких сантиметрах от центра.

— Ещё пара недель, и будешь стрелять лучше меня, — похвалил его Грегорио, утирая платком пот. — Кто ещё хочет попробовать?

Остальные решительно замахали руками, отказываясь. Грегорио пожал плечами, перезарядил пистолет, встал перед стартовой чертой и выстрелил. Пуля продырявила самый центр мишени. Он довольно ухмыльнулся, поставил оружие на предохранитель и сунул в кобуру у пояса, после чего вернулся к остальным.

Предзакатное солнце заливало нещадным светом Стрелковый клуб, расположенный под пальмами, в парке под открытым небом, на мысу Фернанды. Рабочие-испанцы из Сампаки попивали пиво. Давно уже они не собирались все вместе: по той или иной причине всегда кого-то не хватало. В этот вечер Матео, как в старые времена, решил пригласить товарищей на кружку пива, чтобы отпраздновать свой день рождения, прежде чем отправиться на званый ужин в дом родителей невесты. Хакобо предложил поехать в Стрелковый клуб, куда в последнее время частенько наведывался. Когда уши привыкли к грохоту выстрелов, они могли насладиться чудесными видами на море. Ко всему прочему, клуб находился неподалёку от площади Испании, где они собирались встретиться с Асенсьон, Мерседес и Хулией.

— С чего это тебе пришло в голову учиться стрелять из пистолета, Хакобо? — спросил Килиан. — На оленей ведь охотятся с ружьями, разве нет?

— То есть как — на оленей? — изумился Марсиаль. — Разве ты не стал истинным мастером охоты на слонов?

Остальные расхохотались. Всем был известен единственный опыт охоты Хакобо в Камеруне. Он столько раз рассказывал эту историю, что всем уже стало казаться, будто он убил не одного, а десятки тысяч слонов.

— Честно говоря, Дик посоветовал нам с Пау усовершенствовать владение оружием. Просто на всякий случай.

— Он боится? — спросил Килиан.

Перед его глазами встало бледное веснушчатое лицо англичанина и мрачный подозрительный взгляд его блеклых голубых глаз. — А я-то думал, твой друг не боится ничего на свете. Другой твой приятель, португалец, кажется трусоватым, но Дик — другое дело.

— Если бы ты с ними больше общался, ты был бы о них лучшего мнения, — возразил Хакобо.

Килиан лишь развёл руками, не желая спорить.

— Вы тоже должны практиковаться, — настаивал Грегорио, указывая на бутылку. — В нынешние времена надо быть ко всему готовым.

— Ясное дело, — заметил Марсиаль. — Когда дела станут совсем плохи, я попросту сделаю ноги.

— Вот и я о том же. — Матео сделал глоток. — И все же, дружище, надеюсь, нам не придётся бежать, как сделал этот новенький...