Все рассмеялись: этот случай уже стал притчей во языцех.

Молодой напарник Хакобо не проработал на плантации даже полного сезона. Однажды вечером в клубе Аниты Гуау несколько человек решили начистить ему рыло за то, что он белый. В конечном счёте, все обошлось благодаря вмешательству служащих других плантаций, но на следующее утро он попросил расчёт и уехал с острова, не объясняя причин. Гарусу очень не понравилось, что он потерял уже обученного работника, а Хакобо теперь приходилось работать за двоих, поскольку с каждым днём становилось все труднее найти испанца, готового поехать на Фернандо-По.

— Вы-то можете уехать хоть сейчас, — вмешался Мануэль. — А вот я не могу бросить тестя и тёщу, у которых здесь бизнес. Только боюсь, скоро им самим придётся все бросить и бежать.

— О чем это ты? — Килиан не хотел даже слышать о том, чтобы уехать с острова. — Нашего какао хватит ещё надолго. Все работает, как работало многие годы.

— С луны свалился? — сказал Хакобо. — Ты что, не слышал, как министр вещал, будто настало время больших перемен?

Килиан лишь поморщился в ответ.

— Кто бы говорил — а, Килиан? — Грегорио покачал головой и прищурился. — В конце концов, ты ведь отлично прижился на острове. Хотелось бы знать, благодаря чему... Думаю, Саде тоже хотела бы это знать. Ты знаешь, что она говорит?

Килиан в тревоге напрягся. Он уже начал жалеть о своём решении возобновить выезды в город, чтобы не возбуждать подозрений. Ему нравилось посещать казино в компании Матео и Марсиаля, но общество Грегорио он едва выносил, хотя, надо признать, встречи были не столь уж частыми.

— И что же она говорит? — спросил Хакобо. — Почему я всегда все узнаю последним?

— Потому что ты больше времени проводишь с Диком и Пао, чем с нами, — ответил Марсиаль, найдя правдоподобное объяснение, почему они с Матео скрывали от Хакобо слухи, ходившие о его брате. — Неужели клубы в Бате настолько лучше здешних?

— Так что же она говорит? — Хакобо повернулся к Грегорио, словно не услышал замечания Марсиаля.

— Говорит, будто бы твой братец бросил ее ради другой, как только узнал... — видя удивлённый взгляд Хакобо, Грегорио продолжал: — У Саде ребёнок от твоего брата. То есть, конечно, это она так говорит, — поспешил добавить он. — И этот ребёнок — мулат.

Хакобо ошеломлённо разинул рот. Последовало долгое молчание.

— Но... как? — повернулся он к брату, нахмурив брови. — Килиан?

Тот даже не вздрогнул.

— Минуточку! — Хакобо испытующе посмотрел на остальных. — А вы об этом знали? Мануэль?

— Я никогда в это не верил, Хакобо, — ответил тот. — Грегорио, ведь Килиан расстался с Саде задолго до того, как она начала встречаться с тобой?

Хакобо с облегчением вздохнул. Одно дело — развлекаться с чернокожими подружками, и совсем другое — когда они начинают осложнять тебе жизнь, а тем более пытаются повесить тебе на шею цветного ребёнка — лучшее средство, чтобы тянуть деньги из белого.

— В таком случае, Грегорио, мы можем тебя поздравить со счастливым отцовством, — спокойно произнёс Килиан. — Не ты ли всегда ругал любвеобильных плантаторов и управляющих за то, что они наплодили здесь мулатов? Теперь ты и сам в их числе.

— Я не единственный, кто с ней спал, — защищался тот.

— Да, но готов поспорить на что угодно, что именно твоя стрела попала в цель, — усмехнулся Килиан.

Грегорио бросил на него грозный взгляд.

— Ты знаешь, мне очень не нравится, когда кто-то пытается смешивать с грязью моего брата, — перебил Хакобо. — Я надеюсь, ей не придёт в голову обратиться к властям с жалобой.

— И чего она этим добьётся? — Грегорио равнодушно закурил. — Никто даже слушать не станет такую, как она.

— Оно и к лучшему — правда, Грегорио? — Килиан устало поднялся.
Пожалуй, хватит с него на сегодня светской жизни. К счастью, у него ещё есть несколько часов, чтобы провести их с Бисилой.

— Пожалуй, я пойду, — сказал он.

Матео похлопал его по плечу.

— С каждым днём ты все больше похож на отца, — заметил он. — Работа — дом, дом — работа.

Килиан ничего не сказал. Он на мгновение встретился взглядом с Мануэлем, и тот тут же опустил голову. Он достаточно хорошо знал Килиана, чтобы понять — тот не лжёт насчёт Саде и ее ребёнка; и в то же время, был уверен, что знает причину, по которой Килиан так зачастил в больницу. Он не был слепым, а Килиан всегда неровно дышал к этой медсестре.

— А вы знаете, что сказала Хулия? — сказал Мануэль через несколько минут после того, как Килиан ушёл. — Что если бы мы хоть раз заглянули в городской приют, то все все сгорели от стыда при виде кучи мулатиков, похожих на нас как две капли воды.

Саде ускорила шаг, направляясь по пыльной дороге в сторону родильного дома для туземок в Санта-Исабель, где три месяца назад произвела на свет сына. Это было двухэтажное здание с примыкавшей к нему башенкой под четырёхскатной крышей, к которой прилепилось ещё одно здание совсем в другом стиле, с украшенной несколькими арками галереей. У ступеней крыльца она остановилась. Затем подняла взгляд к усыпанному звёздами небу и глубоко вздохнула.

Не было слышно ни звука. Природа наслаждалась последними минутами покоя перед рассветом.

Малыш спокойно спал у неё на руках. Саде завернула крошечное тельце в тонкую белую пелёнку, погладила его по щеке, наклонилась и положила перед дверью. Несколько секунд она стояла, глядя на ребенка, затем развернулась и пошла прочь.

Вернувшись в свой дом неподалёку от клуба, она приготовила себе настой кронтити и села у окна маленькой гостиной. Снова и снова она пыталась убедить себя, что поступила правильно, избавившись от ребёнка. Где-то в глубине души притаилась тупая боль, не дававшая покоя, и Саде глубоко вздохнула.

Она пыталась жаловаться как в разные правительственные организации, так и управляющему плантацией в Сампаке, но ничто не помогло. Ей удалось лишь провести быстрое и осторожное расследование, после которого она пришла к выводу, что, благодаря твёрдым показаниям друзей Килиана, нет не только доказательств, а даже самой крошечной вероятности, что Килиан может быть отцом ее ребёнка.

Больше того, ее откровенно предупредили, что, если она будет упорствовать в своих обвинениях, ее посадят в тюрьму за клевету. И с какой стати она решила, что теперь, когда она испанская гражданка, она может призвать к ответственности человека вроде Килиана? Разве в Испании с ней бы не поступили точно так же? Все месяцы беременности она мечтала, как Килиан предложит ей поселиться вместе и растить ребёнка, которого он бросил.

После этого злополучного расследования уже не имело смысла признаваться, кто настоящий отец ребёнка. Килиан был для неё потерян, а она произвела на свет младенца, который не был нужен даже родной матери.

Резким жестом она вытерла предательскую слезу, скользнувшую по щеке. Саде не могла позволить чувствам снова взять верх над разумом, хотя благоразумно сохранив беременность, могла хотя бы отчасти надеяться на поддержку в будущем.

Да, теперь есть о чем подумать.

В последние месяцы ее беременности Саде помогала Аните в управлении клубом. Со временем стареющая женщина оценила способности молодой — а кроме всего прочего, ее способность привлекать клиентов, подбирать новых девочек, приглашать музыкантов, да таких, чтобы клиентам не хотелось покидать это место. Саде взяла на себя также и интерьер клуба. И теперь клиенты снова и снова приходили в их заведение. Анита, давно уставшая от бессонных ночей в клубе, мечтала прожить остаток дней в тишине и покое, а в Саде нашла идеального человека, которому могла бы передать дела.

Саде же, со своей стороны, понимала, что должна избавиться от единственного препятствия, стоявшего между нею и честолюбивыми планами. Все свои силы ей предстояло бросить на продолжение совместного бизнеса и — почему бы и нет? — на его расширение. Она была уверена, что в приюте о ее ребёнке будут хорошо заботиться, дадут хорошее воспитание, которое сама она в ближайшие годы дать не сможет. Только слепой не заметит разницы между полузаброшенными детьми, которых воспитывают матери из клуба, и детьми, растущими в испанском приюте. Если все пойдёт хорошо, она скоро сможет забрать ребёнка... В конце концов, это не потому, что она плохая мать, утешала она себя. У неё просто такая скверная жизнь.

От неё, и только от неё зависит, чтобы ситуация изменилась к лучшему.

— Почему ты не хочешь сделать мне это маленькое одолжение? — спросила Хулия.

Но Хенероса твёрдо стояла на своём, не поддаваясь на уговоры дочери.

— Не могу понять, почему тебя это так волнует, тем более что прошло столько времени? — вздохнула она.

— Оба сказала, что ее подруга при любой возможности бегает в приют, чтобы повидать ребенка. Ему сейчас, должно быть, уже около года. Кстати, хотелось бы знать, какое имя ему дали. Кто знает, вдруг настоящий отец однажды вспомнит о нем...

— Если все и впрямь настолько неприглядно, будет лучше, если он о нас забудет, — сказала Хенероса, предупреждающе поднимая руку в ответ на возмущение дочери. — А кроме того, это не твоё дело.

Исмаэль поднялся на цыпочки, потянувшись за фигуркой из маленького Вифлеема, стоявшей на этажерке, покачнулся, упал навзничь и громко заплакал. Его плач и невнятные слова смешались с криками, доносившимися с улицы. Хенероса подхватила малыша на руки и подошла к окну.

— Ох, опять все то же самое...

— Что случилось? — спросила Хулия.

— Твой отец и Густаво...

— Сейчас! — крикнула Хулия. — Уже бегу!

Спустившись, Хулия увидела Обу, которая, прячась за дверью, осторожно выглядывала наружу.

— Как это началось, Оба? — спросила она.

Девушка указала на стоявшую у дверей толпу, в которой Хулия различила Густаво и его брата Димаса.

— Они пришли на факторию, чтобы купить спиртное к Рождеству, а ваш отец отказался его продавать, сказав, что у них нет разрешения полиции. Они рассердились и заявили, что теперь они имеют право покупать те же продукты, что и белые. Дон Эмилио сказал, что продукты — могут, а вот спиртное — нет, потому что до Рождества ещё несколько дней, а за эти дни они все перепьются и не выйдут на работу. Короче, ваш отец их выставил, и они пошли за Густаво: он ведь у нас представитель районного совета. И вот теперь они ругаются.