Стоящего посреди улицы Эмилио окружил с десяток мужчин.

— Ведь в ваших интересах проголосовать «за», как и в наших, так? — говорил он. — Если мы все заодно, то почему я не могу голосовать? У меня точно такие же права, как у вас! Я живу здесь дольше, чем многие из вас, что заявились невесть откуда и теперь кричите, будто это ваша земля! А сейчас голосовать могут только гвинейцы испанского происхождения... Да чтоб вам пропасть! Мы все просто с ума посходили!

Хулия поняла, что с извечной темы своих споров они перешли к вопросам будущего референдума, объявленного, чтобы население голосовало за автономию Гвинеи.
Откровенно говоря, события развивались просто стремительно. Если прогнозы сбудутся, то меньше чем через шесть лет бывшая колония перестанет быть испанской провинцией, воспользовавшись статусом автономии до провозглашения независимости. Организация Объединённых Наций требовала, чтобы всем странам, именующимся колониями, была безоговорочно предоставлена независимость, и Испании ничего не оставалось, как подчиниться.

Хулия покачала головой. Даже тех, кто, как она, прожил на острове много лет, эта ситуация очень тревожила. До недавнего времени колониальные власти все силы бросали на то, чтобы отлавливать борцов за независимость, таких, как Густаво, выступающих против испанцев, и отправлять их в Блэк-Бич, а теперь сами провозглашают независимость. И как это понимать?

А кроме того, даже в те времена, когда эта метаморфоза, казалось, должна была устраивать всех туземцев, находились такие, кто пытался активно тормозить этот процесс и как можно сильнее осложнить положение, вызывая конфликты и непонимание между туземцами и испанцами. С каждым днём конфликты становились все чаще; очередная ссора могла вспыхнуть в любом месте, в любую минуту и по любому поводу.

С одной стороны, существовали и так называемые умеренные борцы за независимость, сторонники принятия организованной автономии, идущей из Испании, для которых это было первым шагом к полной независимости, поскольку они понимали, как многое связывает их с Испанией после стольких лет колониального режима. С другой стороны, существовали радикальные борцы за независимость, большинство из которых были фангами с континентальной части страны, значительно превосходящие числом умеренных. Они стремились к полной независимости от Испании, но в то же время хотели, чтобы остров и континентальная часть Гвинеи остались одним государством. Первые упрекали вторых за поспешность, поскольку страна ещё не была готова к полной автономии.

Ситуацию осложняло ещё и то, что многие буби, такие, как Густаво, желавшие отделения острова Фернандо-По, вели собственную борьбу. Главная их претензия заключалась в несправедливом распределении бюджетных средств между двумя провинциями. И действительно, остров давал значительно больший вклад в бюджет, но при этом имела место очевидная тенденция бо́льшую часть средств вкладывать в континентальную провинцию, Рио-Муни.

И наконец, были и другие; хоть они и не выступали открыто, но при этом признавали правоту таких людей, как Эмилио, которые горячо отстаивали свою точку зрения о том, что для туземцев будет лучше, если Гвинея останется испанской провинцией. Хулия была убеждена, что люди вроде Димаса, приложившие столько усилий ради привилегированной, по сравнению с другими, жизни, присоединятся к меньшинству; но тот же Димас никогда не открыто признается в этом, поскольку не захочет враждовать с собственным братом.

— Да пойми же ты наконец, Густаво! — раздражённым тоном объяснял Эмилио. — Я занимаю пост в районном совете и не успокоюсь, пока не добьюсь, чтобы люди вроде меня имели право голосовать! Я не собираюсь сидеть сложа руки!

— Да ты с закрытыми глазами проголосуешь «против», лишь бы сохранить свои привилегии! — нападал на него Густаво.

— Разве ты сам не говорил, что тоже не желаешь автономии? — подбоченился Эмилио с непримиримым видом.

— Твоё «против» означает верность Испании, — защищался Густаво. — Мое же «против» проистекает из желания добиться независимости, отделившись от Рио-Муни. Если белые будут голосовать, возникнет ещё бо́льшая путаница.

В эту минуту растущая толпа окружила спорящих. Недовольный ропот перешёл в истошные крики как в поддержку, так и против слов Густаво.

— Лично я намерен голосовать «за»! — крикнул высокий молодой человек с красивым лицом, бритой головой и жилистой фигурой. — И мы все должны голосовать «за», чтобы нас оставили в покое.

— Ты, должно быть, фанг, верно? — спросил другой молодой человек, пониже ростом, с сильно выступающим лбом. — Говоришь как фанг...

— Я вот буби, но тоже собираюсь проголосовать «за», — вмешался третий, взмахнув перевязанной рукой.

— В таком случае, ты не буби! — громовым голосом крикнул Густаво. — Ни один буби не допустит, чтобы люди с континента вывозили с острова наши богатства.

— Лучше уж так, чем оставаться рабами белых!

— Да ты сам не знаешь, что говоришь! — Густаво угрожающе навис над ним. — Да они тебе все мозги высосали! Это намного хуже, чем любые белые!

— Ну конечно, фанги всегда во всем виноваты! — высокий юноша выступил вперёд, чтобы привлечь внимание Густаво. — Но ведь и нас тоже эксплуатируют. Сколько дерева и кофе, добытых нашим потом, было вывезено из континентальной части! — Он резко повысил голос: — Вы, буби хотите только одного: как можно больше все усложнить, чтобы все оставалось, как всегда, и ничего не менялось!

— Мы, буби, десятилетиями боролись и страдали от репрессий, чтобы заявить о нашем желании, — перебил его Густаво. — Хочешь знать, сколько писем и петиций посылали вожди племён и селений колониальным властям, а также в Испанию и ООН? И что мы получили взамен? Гонения, преследования, тюрьму. — Он расстегнул рубашку, чтобы все видели его шрамы. — Ты правда думаешь, что я могу довериться тем, кто это сделал?

— Ты просто идиот! — крикнул юноша-фанг. — Испания никогда не допустит существования двух государств. Они сделают все, чтобы нас объединить.

Одобрительный гул голосов ещё больше воодушевил его.

— Вот чего хотят белые, но мы не должны соглашаться.

Димас взял брата под руку, видя, что тот сжал кулаки. Эмилио саркастически расхохотался.

— О чем я и говорил, Димас, — сказал он. — Все это давно превратилось в обычный курятник.

«Вот именно: курятник, — с иронией подумала Хулия. — Курятник, полный драчливых петухов, и все они говорят по-испански».

— Так значит, вы намерены взять поводья в собственные руки? — продолжал он.

— Хватит, папа! — вмешалась Хулия. — Пойдём домой. — Затем повернулась к Густаво. — Борись за свободу, сколько угодно, но оставь в покое моего отца, — сказала она. — Оставьте нас всех в покое!

— Нет, это вы должны оставить нас в покое! — крикнул юноша-фанг. — Убирайтесь в свою Испанию!

Несколько человек на разные голоса подхватили его слова. Эмилио почувствовал, как кровь бросилась ему в голову, и изо всех сил стиснул зубы. Хулии показалось, что отец вот-вот задохнётся. Она схватила его за руку и потащила к фактории. Оба распахнула дверь, и Хулия втолкнула отца внутрь.

Через несколько секунд в окно фактории ударил камень — с такой силой, что стекло разлетелось вдребезги, с оглушительным грохотом осыпавшись на пол тысячами осколков. На миг воцарилось молчание; никто не двинулся с места — ни внутри, ни снаружи. Наконец, Эмилио, хрустя по стёклам, сделал несколько шагов к окну и увидел, что люди понемногу начали расходиться.

— Вы нас ещё попомните! — взревел он. — Попомните мои слова! Вам за всю жизнь не расхлебать того, что вы сейчас творите! Вы меня слышите? За всю жизнь!

Он в упор уставился на Димаса. Несколько секунд они смотрели друг другу в глаза; затем Димас сокрушенно покачал головой и молча удалился.

Хулия бросилась к отцу. По ее щекам катились тяжелые слезы ярости и отчаяния.

Задержался только Густаво, стоя в нескольких шагах от них.

— Мне очень жаль, — прошептал он, взглянув на Хулию, прежде чем уйти.

Оба взяла метлу и принялась подметать осколки стекла. Хулия отвела отца на склад, чтобы он мог сесть. Затем подала ему стакан воды и, убедившись, что он совершенно успокоился, пошла помогать Обе.

— Ну, а ты, Оба, за какую партию? — спросила она немного погодя.

— Я не могу голосовать, сеньора, — уклончиво ответила та. — Голосовать могут только мужчины, да и то не все. Только главы семей.

— Хорошо, если бы ты могла, за кого бы проголосовала? Признайся честно.

— Моя семья из фангов, — сказала Оба. — Многих предков изгнали с их земель, им пришлось искать работу на плантациях острова. В моей семье ещё помнят, как белые преследовали наших людей и охотились на них, как на слонов. — Оба гордо вскинула голову. — Не обижайтесь, сеньора, но я бы проголосовала «за».

Хулия бросила взгляд вглубь помещения. Подавленный Эмилио сидел, понурив плечи и бессильно сложив руки на коленях.

Сколько лет прожили ее родители на Фернандо-По? Вся их жизнь была полна трудов и мечтаний... И куда им теперь деваться? В Пасолобино? Нет, конечно, это не дело. После свободной жизни в Санта-Исабель они просто зачахнут в глухой и отсталой дыре. Они могли бы вместе с ней и Мануэлем обосноваться в Мадриде и начать все заново. А впрочем — тоже нет. В их возрасте уже поздно начинать заново. Им осталось только нянчить Исмаэля и других будущих внуков, вздыхая и тоскуя о потерянном острове...

«Да, папа, — подумала она со слезами на глазах. — Все кончено».

Нельсон, державший в одной руке джин с тоником, а в другой — узкую вытянутую бутылку пепси-колы, с трудом пытался протиснуться сквозь толпу своим объемистым телом. Никогда прежде клуб Аниты не был так переполнен. Никогда прежде нигерийский оркестр не играл с такой страстью одну пьесу за другой, никогда ещё барабаны, к которым присоединились аккордеон и электрогитара, не гудели так возбуждающе, никогда парочки на танцплощадке не сливались так сладострастно в ритме йорубы или латиноамериканских танцев.