На десерт подали изысканное ромовое суфле и крем из яичных желтков.

Килиан заметил, что Хакобо сегодня особенно молчалив и то и дело посматривает на Хулию. Он помнил, как холодно и отстраненно он ее поприветствовал, но не придал этому значения. Возможно, брат просто еще не пришел в себя после слишком бурного празднования сочельника, и сейчас ему не до политеса.

Во время беседы молодые люди обменивались шутками с Мануэлем по поводу его нового статуса женатого человека, и он в конце концов ответил строчкой из известного стихотворения:

— «Когда ты видишь соседа, что начал бороду брить...» — продекламировал он, обращаясь к Матео и Марсиалю.

— «То знай, что тебе придется таким же бритым ходить!» — закончила Асенсьон, ласково потянув Матео за ус.

Остальные дружно рассмеялись.

После десерта бои подали «Джонни Баркер» и «Вдову Клико». Эмилио — раскрасневшийся, с блестящими глазами — поднялся, поднял бокал и провозгласил тост за новобрачных и за их семью, в которой, как подтвердил Мануэль неделю назад, скоро ожидается пополнение. Гости разразились аплодисментами, радостными возгласами и столь пикантными замечаниями, что Хулия покраснела, а падре Рафаэль покачал головой. Асенсьон и Мерседес бросились обнимать подругу и будущую бабушку, а мужчины принялись хлопать по плечам Мануэля и новоиспеченного деда.

Килиан воспользовался всеобщей суматохой, чтобы выйти в сад покурить. Вскоре туда же вышла и Хулия — ее щеки все еще горели. Она оперлась на изгородь, отделявшую маленький садик от остального двора.

— Поздравляю, Хулия, — сказал Килиан, предлагая ей сигарету, от которой она отказалась.

— Спасибо, — ответила она, сложив руки на животе. — Мы очень рады. Это такое странное чувство... — Затем посмотрела на Килиана и спросила напрямую: — Когда ты собираешься домой, Килиан? Сколько времени ты не виделся с матерью?

— Почти пять лет, — ответил он.

— Как долго...

— Знаю. — Килиан поджал губы, давая понять, что не собирается вдаваться в объяснения.

Хулия откровенно любовалась чертами лица и фигурой Килиана. Килиан и Хакобо были очень похожи и излучали необычайную силу. И в то же время трудно было представить более разных людей. Самым главным отличием была та особая чувствительность, что переполняла его крепкое тело и порой выплескивалась наружу, несмотря на все его попытки казаться холодным и отстраненным.

В глубине души Килиан глубоко страдал. Страдал, когда приехал на остров, страдал, привыкая к этому миру, столь непохожему на его собственный, стараясь заслужить уважение товарищей; страдал, сидя у постели отца в последние минуты его жизни, отказываясь ехать домой... Как, должно быть, трудно ему было сдерживать чувства — сострадание, человечность, порой даже нежность — в мире людей, озверевших от тяжелой работы и адского климата.

Братья внушали Хулии совершенно разные чувства. Страстное влечение, которое она питала к Хакобо, было совсем не похоже на сестринскую нежность, которую она испытывала к Килиану.

— Я бы не пережила, если бы так долго не видела своего сына, — не отставала она. — Просто не выдержала бы. Уверена.

Килиан пожал плечами.

— Такова жизнь, — сказал он.

— Жизнь бывает такой, какой мы сами ее делаем. — Она невольно вздрогнула, вспомнив поцелуй Хакобо. — Вот, например, что тебе мешает сесть на корабль или самолет и съездить домой?

— Многое, Хулия, очень многое.

— Я не имею в виду деньги.

— Я тоже. — Килиан затушил сигарету и подался вперед, облокотившись на изгородь, горячую от солнца. — Я не могу поехать, Хулия. Пока еще не могу. Я вижу, тебе нравится твоя новая жизнь, — сменил он тему.

— О да, ты не поверишь... Хотя сначала, конечно, пришлось притираться друг к другу.

— Мануэль — очень хороший человек.

— Да, очень хороший. — Хулия опустила взгляд. — Предлагаю сделку: я открою тебе один секрет, если ты скажешь, почему не хочешь ехать домой.

Килиан улыбнулся: вот ведь настырная женщина!

— Я не готов.

— Не готов? — нахмурилась Хулия. — К чему не готов?

— Ко всему. Не готов видеть му́ку на лице мамы, не готов видеть папину тень в каждом углу... Ко всему, Хулия. Ничто уже не будет прежним, когда я вернусь. Издали легче поддерживать иллюзию, что дома все как прежде, — ответил он, задумчиво глядя вдаль. — Вот так. Ну, а теперь твоя очередь. Какой секрет ты хотела открыть?

Хулия немного помолчала. Она подумала, что в ее случае расстояние помогло бы устоять перед соблазном. Она решила уклониться от ответа, произнеся наигранно веселым тоном:

— Я узнала, что твоя сестра тоже беременна. Дети всегда приносят столько радости! Ты знаешь, мой отец уже придумал имя. Он говорит, что если будет девочка, я могу назвать ее, как захочу, но если родится мальчик, мы назовем его Фернандо, это решено. Он заключил пари на тысячу песет со своими друзьями из казино, что в каждом испанском доме в Гвинее есть хотя бы один Фернандо. Мы проверили все семьи, и в конце концов оказалось, что он прав!..

Килиан не смог сдержать улыбку.

— Красивое имя, — заметил он. — И очень подходящее.

— Можешь сказать это Каталине. Хотя она собирается назвать ребенка Антоном, в честь деда — если это будет мальчик, конечно...

— Даже не знаю. Если давать детям чьи-то имена — волей-неволей будешь сравнивать. В конце концов, никогда не знаешь, что окажется лучше: копия или оригинал.

— Да брось, Килиан! — отмахнулась Хулия. — Уж не заразился ли ты африканским духом, который в тебя так старается вдохнуть Хосе?

Килиан смущенно приподнял бровь.

— Жизнь — это нескончаемый круг, — сказал он, пожав плечами. — Все повторяется — да, при других обстоятельствах, но суть остается та же. Как в природе. Здесь легче, чем где-либо еще, проследить круговорот жизни и смерти. Как только ты это поймешь, все станет намного проще. Ты знаешь, как любила говорить моя бабушка — еще там, в нашей долине, когда я был маленьким? Чтобы знать, что такое жизнь, надо знать, что такое смерть. А ведь она за свою жизнь видела смерть многих людей — я уже не говорю о тех, что погибли в Гражданскую войну...

Хулия ощутила внезапный озноб и зябко потерла руки.

— Нам лучше вернуться в дом, — сказал Килиан, выпрямляясь.

— Да, пожалуй. Могу поспорить, ты хочешь знать, о чем они сейчас говорят.

— О политике? — предположил он.

Хулия улыбнулась и кивнула. Килиан посмотрел ей в глаза, тоже улыбнулся и нежно поцеловал в щеку.

— Ты заслуживаешь самого лучшего, Хулия, — сказал он, подмигнув. — Пусть и не все твои мечты сбылись...

Она покраснела.

— Ты тоже, Килиан. Вот увидишь... Все лучшее в жизни у тебя еще впереди.

Едва они вернулись в гостиную, Матео, Марсиаль, Асенсьон и Мерседес стали прощаться, поскольку их ждали другие друзья в городе. Остальные, как и предполагали Хулия и Килиан, были увлечены разговором о политике.

— Уже второй день это обсуждают в казино! — почти кричал Эмилио. — Очевидно, пришло предупреждение от ООН о деколонизации. Именно поэтому Карреро Бланко предложил объявить остров провинцией.

— Что вы хотите этим сказать? — спросил Сантьяго.

— Да известно что, — вмешался Лоренсо Гарус. — Он имеет в виду, что эти территории — испанская провинция.

— Дружище, я не дурак, — сказал слегка рассерженный Сантьяго, приглаживая костлявой рукой поредевшие волосы. — Это я уже понял. Я имею в виду, насколько здесь все изменилось с тех пор, как эти земли стали нашей провинцией.

— Ну, это зависит от обстоятельств. Хотя, признаюсь, в этом есть нечто разумное. После стольких лет нашего пребывания… Что это за место, как не продолжение Испании? — Эмилио протянул свой бокал бою, чтобы тот его наполнил. — Хотя, конечно, цветные так не считают. Кстати, с Густаво я больше не разговариваю: мы с ним окончательно разругались. Представляете, он посмел заявить, будто бы все это — умелая стратегия, чтобы продолжать их эксплуатировать.

— Ну что ж, понимаю вашу простую логику, — заметил падре Рафаэль. — Если эти земли — провинция, а не колония, значит, никто не может их деколонизировать.

— Вот и я о том. Правда, я выразился в более крепких выражениях, но общий смысл именно таков.

— Да ну, я думаю, это дело у них так и заглохнет, — вмешалась Хенероса. — Без Испании нет Гвинеи, а без нас им ничего не останется, как вернуться в джунгли, из которых мы их вытащили...

Хулия попыталась что-то сказать, но мать остановила ее жестом.

— На самом деле, — продолжила Хенероса, — колония обходится нам дороже дохода, который она приносит. Вот только они не способны этого оценить.

— Ну, я бы так не утверждал, насчет доходов, — заметил Хакобо, вспомнив о тоннах какао последнего урожая. — Мы знаем, какой доход приносит колония; никто не может знать этого лучше нас. Правда, сеньор Гарус?

— Да, но... — встряхнул головой тот. — Кто оплачивает школы, больницы, технические и коммунальные службы, если не Испания? Право, даже не знаю... Не знаю, выставят ли им счета за все это...

— Даже не надейтесь, — заметила Хинероса. — Вы видели новый приют? Кто, по-вашему, оплачивает содержание живущим там шестидесяти крошек? А что вы говорили о нововведениях в Моке? Пару недель назад мы были на церемонии открытия водопровода в деревнях Мока, Малабо и Биоко, а также на открытии кооперативных домов. Комиссия по делам туземцев оплачивает половину стоимости каждого дома, а в них, между прочим, двойные деревянные рамы с настоящими стеклами...

— И это еще не все, — добавил Эмилио, повышая голос. — Куда, вы думаете, отправился сейчас Густаво? В Камерун, ни больше ни меньше, чтобы присоединиться там к банде, выступающей за независимость, и она не остановится, пока не добьется своего. И это уже не говоря о возможности объединения с Габоном!

— Конечно, — вмешался падре Рафаэль, — ведь Франция намерена предоставить независимость Габону и Камеруну. После всех наших усилий, после того, как нам удалось научить их чему-то хорошему! Вы заметили, что творится на улицах в это Рождество? На улицах Санта-Исабель полно мамаррачо в масках. Прежде они носа не показывали из своих резерваций, а теперь беспрепятственно разгуливают, где хотят, раскрашенные в немыслимые цвета, гремят трещотками с явным намерением вернуть свои абсурдные культы. А отсюда уже рукой подать до революционных переворотов и националистических акций. Епископы уже предупреждают в проповедях: наш главный враг — идеология коммунизма, и очень скоро он явит себя.