Килиан поднялся, чтобы наполнить бокалы. Хакобо поерзал на стуле и шутливо спросил:

— Так ведь и Кларенс рассказывала, что кое-кто до сих пор требует независимости острова от остальной Гвинеи. — Он потер шрам на левой руке. — Мало им было независимости от Испании... Теперь они еще хотят независимости острова!

Кларенс бросила на него суровый взгляд, но Лаха вовсе не казался рассерженным; даже голос его не изменился.

— Но ведь здесь у вас тоже есть группы борцов за независимость, разве нет? — спросил он. — На Биоко движение сторонников независимости не может добиться даже того, чтобы его признали политической партией. И это при том, что оно ратует за политику ненасилия, возможность самоопределения и свободное обсуждение идей и мнений, как в любой демократической стране.

В столовой воцарилось недолгое молчание, которое вскоре нарушила Даниэла.

— Думаю, это лишь вопрос времени, — произнесла она. — Положение ведь не может измениться в одночасье? Кларенс рассказывала, что во многих направлениях уже ведется работа, и что местный университет не так плох, как она думала. Это ведь хороший знак, разве нет?

Лаха посмотрел на нее. Даниэла казалась совсем юной, намного моложе Кларенс. На ней было открытое черное платье на бретельках, а на плечах — пуховая шаль. Светло-каштановые волосы были собраны в небольшой узел на затылке. У нее была очень белая, почти фарфоровая кожа и выразительные карие глаза, которых она не сводила с него весь вечер. Почувствовав, что он за ней наблюдает, Даниэла перевела взгляд на стол, в центре которого стояла коробка с конфетами, и несколько секунд выбирала, какую взять. Лаха тут же понял, что на самом деле она не слишком любит шоколад, потому что она тут же положила конфету и медленно убрала руку, чтобы никто не заметил, как она нервничает.

— Ну конечно, Даниэла. — Лаха по-прежнему не сводил с нее глаз. — Ты совершенно права. Я того же мнения. С чего-то надо начать. И может быть, когда-нибудь...

— Слушайте все! — перебила Кармен певучим голосом. — Сегодня сочельник, а мы стали уж слишком серьезными. У нас еще будет достаточно времени, чтобы обсудить проблемы Гвинеи, но сейчас, думаю, стоит поговорить о чем-нибудь более веселом. Лаха, хочешь еще крема?

Лаха с сомнением потер бровь, и Кларенс, глядя на него, рассмеялась.

Та же картина повторилась и на следующий день, разве что меню и разговоры несколько отличались. Все встали очень поздно, за исключением Кармен, которая снова решила продемонстрировать свои кулинарные таланты и удивить всех великолепным рождественским ужином, центром которого должна была стать огромная жареная индейка, начиненная сухофруктами.

Небеса даровали небольшую передышку между снегопадами, но крыши и улицы были занесены почти метровым слоем снега, так что гулять было затруднительно.

Кларенс, Даниэла и Лаха помогали на кухне и накрывали на стол. Хакобо и Килиан ненадолго вышли, прислушиваясь к разговору между женщинами и гостем, и снова удалились. Дом был достаточно большим, и в нем хватало уединенных мест, где можно было спрятаться наедине со своими воспоминаниями.

Кармен принялась расспрашивать Лаху, как празднуют Рождество в его землях; Лаха спросил в ответ, в каких именно землях: африканских или американских? На что Кармен ответила, что об американских она и так имеет какое-то представление из фильмов, а потому ее больше интересуют африканские земли. Лаха рассмеялся, а Даниэла на миг оторвалась от работы, чтобы украдкой посмотреть на него.

Несмотря на подозрения относительно происхождения Лахи, которые по-прежнему занимали все ее мысли, Кларенс чувствовала себя счастливой, потому что очень любила это время года с горящим камином, белизной вокруг, гирляндами огней, украшавшими улицы, малышами в надвинутых на самые глаза шапках и кухней, полной кастрюль, сотейников и сковородок, в которых громоздилась всякая всячина.

Кухня была большой, очень большой, однако Даниэла и Лаха постоянно умудрялись направляться в столовую одновременно, то и дело сталкиваясь друг с другом и неустанно извиняясь.

Лаха сказал Кармен, что Рождество в Пасолобино в точности соответствует восторженным рассказам Кларенс.

В Гвинее в это время года стоит сезон суховеев, когда мечтаешь лишь об одном: принять душ или окунуться в реку или в море. В городах улицы украшены гирляндами рождественских огней, которые то и дело гаснут, потому что отключают электричество, а в деревнях по ночам царит непроглядная темень. И в итоге странно в такую жару видеть все эти украшения и слышать рождественские гимны.

Дети не бросают в толпу игрушек — попросту потому, что у них почти нет игрушек — и никто не дарит друг другу подарков. И на праздники там тоже напиваются.

— Уж не знаю, до такой ли степени, как в Каса-Рабальтуэ, — здесь все трое весело рассмеялись, — но спиртное там дешевое, и люди пьют прямо на улицах, в рубашках с короткими рукавами.

Лаха привез всем подарки и спросил, когда можно будет их вручить. Кармен в глубине души вынуждена была признать, что, чем больше она узнает этого молодого человека, тем больше он ей нравится, и что она совсем не против видеть его своим зятем. Даниэла гадала, что он мог ей привезти, если ничего о ней не знал. Однако ей ничего не оставалось, как дожидаться десерта, после которого предполагалось вручать подарки.

Женщины получили в подарок духи, кольца, сумочки и различную косметику. Хакобо получил свитер. Килиан — кожаный бумажник.

Затем наступила очередь подарков, привезенных Лахой. Кармен он вручил три книги: в одной рассказывалось об обычаях и ритуалах его земли, другая являла собой антологию гвинейской литературы, а третья оказалась маленькой книжкой кулинарных рецептов. Хакобо он подарил несколько фильмов, которые режиссер испанской кинокомпании снял на Фернандо-По между 1940 и 1950 годами, Лахе удалось разыскать их в Мадриде. Кларенс он подарил набор музыкальных дисков с записями гвинейских групп, сделанными в Испании. А сидевшей рядом с ним Даниэле преподнес изумительной красоты шаль, которую сам деликатно накинул ей на плечи. Даниэла не снимала ее весь вечер, и даже за стол села в ней: руки Лахи касались этой шали, которая теперь ласкала ей кожу.

Наконец, Лаха протянул Килиану, сидевшему во главе стола, какой-то сверток.

— Я не знал, что вам подарить, — сказал он, прежде чем Килиан успел его открыть. — Я спросил совета у мамы, и она... короче, надеюсь, вам понравится!

Килиан развернул сверток и извлек из него небольшой предмет в форме квадратного колокольчика, из которого выглядывали не один, а сразу несколько язычков.

— Это называется... — начал было объяснять Лаха.

— ...елебо, — хриплым от волнения голосом закончил за него Килиан. — Это традиционный колокол буби, который служит для того, чтобы отгонять злых духов.

Все были чрезвычайно удивлены, что Килиану это известно.

Кларенс оперлась подбородком на кулак и закрыла глаз. Что сказал тогда Симон об этом инструменте? Что, если глаза не дают ответа, нужно поискать его у елебо — такого, как этот... И что же она должна у него искать? Сначала пробковый шлем, теперь этот колокольчик... Зачем Бисила попросила Лаху купить именно такой подарок? Насколько знала Кларенс, Симон и Бисила не общались. А впрочем, она об этом и не спрашивала.

— Большое спасибо, — пробормотал дядя Килиан, побледнев как полотно. — Ты даже представить не можешь, как я рад...

Даниэла взяла в руки странный предмет и внимательно его осмотрела.

— Где-то я это уже видела... — озадаченное протянула Даниэла. — Что-то оно мне напоминает...

— Даниэла, дочка, — внезапно перебил Килиан. — А где чудесные конфеты, которые мы ели вчера?

Даниэла отправилась за конфетами и тут же забыла о своем вопросе.

— В конце концов, — заметила Кармен, — в этом доме принято дарить весьма специфические подарки.

Лаха слегка покачал головой.

— Например, пробковый шлем, который твоя мама передала мне через Инико, — пояснила Кларенс.

— Пробковый шлем? — удивленно посмотрел на нее Лаха. Он не помнил, чтобы вообще когда-либо в жизни видел этот предмет. Где же мама его хранила? Когда мне было семь или восемь лет, — обратился он к Килиану, — Масиас устроил в стране череду обысков, во время которых изымались и уничтожались все предметы, имеющие отношение к испанской колониальной эпохе. Тогда начался период разрушения памяти.

Килиан растерянно заморгал.

— Здесь тоже произошло нечто похожее, — сказал он. — Согласно франкистскому закону о сохранении данных было запрещено говорить и распространять информацию о положении в Гвинее, вплоть до конца семидесятых годов. Как будто это был сон, как будто этого никогда не существовало. Мы ничего не знать о кошмаре, который вы пережили.

— Все действительно было настолько ужасно, Лаха? — ласково спросила Кармен.

— К счастью, я тогда был ребенком, — ответил Лаха. — Но — да, это было ужасно. Помимо репрессий, обвинений, арестов и убийств сотен человек, могу привести конкретные примеры безумных зверств этого человека.

Даниэла села рядом с ним.

— Он терпеть не мог тех, кто был лучше образован, чем он, и набросился прежде всего на тех, кто обладал какими-то проблесками ума. За хранение учебников географии или истории Экваториальной Гвинеи, написанных отцами-миссионерами из «Сердца Марии», полагалась смертная казнь. Вместо этого он заставил всех учиться по другому учебнику, где всячески поливал грязью Испанию, хотя сам то и дело просто у нее финансовой помощи. Появились листовки, в которых его прямо называли убийцей, и тогда он приказал конфисковать все печатные машинки. Затем приказал сжечь все книги. Потом приказал всем стипендиатам, учившимся в Испании, немедленно вернуться в Гвинею, если не хотят потерять стипендию, а когда они вернулись, некоторых убили. Он запретил слово «интеллектуал». А потом еще и наводнил остров гвинейцами-фангами с континента. Это были молодые люди без работы, без какого-либо культурного уровня, приехавшие из самых глухих деревень. Они привезли с собой оружие. Он уничтожил прессу. Запретил как католицизм, так и культ нашего великого Моримо из долины Мока, — Лаха потер глаза. — А впрочем, чего можно ожидать от человека, публично восхвалявшего Гитлера?