В мае 1860 я уехал за границу. Русским туристам должно быть известно

чувство, которое весной тянет их далеко от намеченных целей,— туда, где больше

солнца, где природа деятельнее и цветущее. Это случилось и со мной. Приехал я в

Берлин, посмотрел из гостиницы на чахоточную растительность его «Unter-den-Linden», съездил в голый, еще не распустившийся «Thiergarten» — и мною

овладела жажда тепла, света, простора: вместо Лондона и свидания с приятелями, я направился в северную Италию, где у меня никого не было. Этот внезапный

поворот вызвал гомерический хохот у Тургенева. Я получил от него уже в Женеве

письмо из Парижа, от 23 мая 1860. «Первое чувство,— пишет он,— по получении

вашего письма, милейший А., было удовольствие, но второе чувство разразилось

хохотом... Как? Этот человек, который мечтал только о том, как бы дорваться до

Англии, до Лондона, до тамошних приятелей, примчавшись в Берлин, скачет

сломя голову в Женеву и в северную Италию. Узнаю, узнаю ваш обычный

Kunstgriff» (прием, манера (нем.). Однако же, полагаю, что этот художнический

прием не составлял особенности моей природы, а скорее совпал с тем, что

постоянно происходило у моего наставника. В письме, только что приведенном, заключалось еще следующее: «Но увлеченный вашим примером, я также, вместо

того чтобы съездить в Англию до начала моего лечения, которое будет в Содене, возле Франкфурта, и начнется 15 июня, думаю, не катнуть ли мне в Женеву, которую я никогда не видел, не пожить ли недельки две с неким толстым

человеком — Пав. Ан.?. Итак, быть может и весьма вероятно, до скорого

свидания...»

Но в Женеву Тургенев и не думал ехать, и я, проживши понапрасну, в

ожидании его каждый день, целых две недели в скучном городе, выехал из него

наконец в Милан. Впрочем, я еще получил письмо от Тургенева из Парижа (3

июня 1860). Он извещал, что выезжает в Соден. «А я, проживши три недели в

Париже,— пишет он,— скачу завтра же в Соден. И вот вам мой план:

1. От 5 июня н. с. до 20 июля — я в Содене.

2. От 20 июля по 1 августа — я в Женеве, на озере 4-х Кантонов, на

вершинах Юнг-Фрау, где угодно.

3. От 1 августа по 20 августа — на острове Уайт.

4. От 20 августа по 1 сентября — у m-me Виардо, в Куртавнеле.

А там я живу — в Париже.

Изо всего вышеприведенного вы легко можете заключить, даже не будучи

Ньютоном или Вольтером, что наши планы могут слиться в одно прекрасное

целое и что ничего не помешает нам попорхать вместе от Женевы до Уайта.

Главное, надо будет списаться: я вам пришлю из Содена мой точный адрес».

Не успели еще остыть и чернила на этих строках, как план, так настойчиво

поставленный, потерпел крушение. Он изменился в сроках пребывания на

избранных местах, в выборе новых, в беспричинном упразднении старых

проектов, как поездки в Женеву например, и т. д. Все это увидим скоро. Теперь

же прилагаем окончание письма, тоже любопытное по портретам, в нем

заключающимся. Кстати, надо прибавить, что портреты Тургенева не имеют

ничего общего с тем родственным, неделимым сочетанием диффамации и

311

клеветы, какое свойственно памфлетам нашего времени, и никого оскорбить не

могут. Это только незлобивое, остроумно-критическое отношение к личностям, во что обратилась его старая привычка определять их карикатурой.

«Здесь появился (В. П.) Боткин, загорелый, здоровый, медом облитый, но не

без мгновенных вспышек раздражительности; так, он, зайдя ко мне, чуть не

прибил моего портного за то, что он хочет мне сделать пиджак с тальею; портной

трепетно извинялся, а Вас. Петр. with a wittering smile (с надменной улыбкой):

«Mais c'est une infamie, monsieur!» (Ведь это низость, государь мой!) Толстой и

Крузе здесь; здесь также и Марко Вовчок. Это прекрасное, умное, честное и

поэтическое существо, но зараженное страстью к самоистреблению: просто так

себя обработывает, что клочья летят!.. Она также намерена быть в августе на

Уайте. Наша коллегия будет так велика, что, право, не худо бы подумать, не

завоевать ли кстати этот остров? Кстати, если вы не отыскали, то отыщите в

Милане Кашпероват и поклонитесь ему от меня. Его легко сыскать — спросите в

музыкальных магазинах. Он отличный малый — и жена его милая и умная

женщина.

До свидания, лобзаю вас в верх головы, как говорит Кохановская. А-пропо

((франц.— a propos) — кстати). Катков обайбородил Евгению Тур за письмо к

нему по поводу Свечиной. Вот междуусобица. Ваш И. Т.».

В этом письме останавливают внимание оживленные похвалы г-же

Маркович (Марко Вовчку). Он был с нею -в то время в самых приятельских

отношениях и сделал путешествие с нею и молодым ее сыном в Берлин в

почтовой бричке, где они сидели втроем. Железной дороги до Берлина тогда еще

не существовало. Тургенев с уморительным юмором рассказывал потом, как

резвый мальчик сидел у него всю дорогу на руках, на ногах и спал на шее. В

Париже он поместил мальчика в пансион и неустанно покровительствовал его

матери. Марко Вовчок принадлежала к кругу малороссов, с поэтом Шевченкой во

главе,— кругу, который с журналом «Основа» значительно увеличился и

приобрел видное положение в обществе. Тургенев сочувствовал его стремлениям, имевшим целью поднять язык своей страны, развить ее культуру и поставить ее в

дружеские, а не подчиненные только отношения к великорусской культуре. Он

искал знакомства с поэтом Шевченкой, высказывал искренние симпатии его

прошлым страданиям и его таланту, но не разделял его увлечений. Над его

привязанностью к Запорожью, казачьему удальству, к гайдаматчине он

подсмеивался не раз, в приятельском кружку. Марко Вовчок была тогда в апогее

своей славы за свои грациозные и трогательные повести из крепостного быта —

«Украинские народные рассказы», вышедшие к тому же времени (1860) в

переводе Тургенева на русский язык [407]. С тех пор завязались у них те

задушевные отношения, свидетельством которых служит его переписка и которые

длились до той минуты, когда Тургенев открыл в Марко Вовчке наивную

способность поглощать благодеяния как нечто ей должное и требовать новых, не

обращая внимания на свои права на них. Это была удивительная натура, без

нужных средств для поддержания своих привычек, но с замечательным

312

мастерством изобретать средства для добывания денег, что, в соединении с

серьезностию, какую дают человеку труд, талант и горькие опыты жизни, сообщало особый колорит личности г-жи Маркович и держало при ней многих

умных и талантливых приверженцев довольно долгое время. Тургенев пока

только удивлялся ей. В декабре 1860 года он писал мне: «Марья Алекс. все здесь

живет и мила по-прежнему; но что тратит эта женщина, сидя на сухом хлебе, в

одном платье, без башмаков,— это невероятно. Это даже превосходит Бакунина.

В полтора года она ухлопала 30 000 франков совершенно неизвестно куда!»

Тургенев мало-помалу отвык от нее, а под конец жизни и вовсе не вспоминал о

ней.

Из Болоньи я отправился в Равенну осмотреть ее древнехристианские

памятники, но при этом только одна случайность помешала мне сделаться

свидетелем и участником чисто итальянской черты народного быта. Я пошел в

почтамт, чтобы взять единственный остававшийся свободным билет в купе, которое отправлялось в Равенну. Не помню, что помешало мне овладеть им, только я отложил свою поездку до следующего раза. Толпа итальянцев, окружающая обыкновенно все входы и выходы присутственных мест, подметила

меня и, вероятно, приняла за англичанина с туго набитым кошельком. На другой

день утром я был разбужен лакеем гостиницы, который сообщал мне испуганным