Аттия поставила тарелки с супом на стол и села напротив Куны. Пар поднимался от еды и окутывал матушку пряным ароматом. Свет от лампы рисовал длинные росчерки морщин под глазами и возле губ. Они изгибались в улыбке то ласково, то немного грустно и казалось, тяжелый медальон на шее все время тянет Аттию вниз.

— Крепко Наилию от вселенной досталось, оттого не верит счастью. Боится. Сам во тьму уходит, не толкает никто. Ты свети ему, девочка, чтоб тепло чувствовал. Река вспять оборачивается и судьбу можно.

Куна глаза опустила и не хотела поднимать. Не умела она светить даже себе. Как зеркало ловила чужие блики и грелась от искр. Горы сталкивались и расходились, пропадали и появлялись озера, а равнинный Тарс все так же впадал в Срединный океан.

— Я постараюсь, — несмело пообещала она, — буду учиться, раз не умею.

— Пироги надо учиться печь, — вздохнула Аттия, — а здесь сердцем рваться. Изо всех сил. Чтобы музыкой звучал любимый голос. И не слышать больше никого.

Куне совсем гадко стало. И стыдно. Чужой голос слышала переливами волн Тарса. До сих пор. Не Наилий ночью снился. Любила, уважала, боялась, но никогда не замирала от взгляда генерала. Ждала, что изменится и вот-вот почувствует к Наилию то самое незабываемое, о чем писали в сентиментальных женских романах на каждой странице. А потом пришел Амадей. И Тарс понес её в океан. Легко и нежно, будто листок, навсегда прилипший к прозрачной водной глади.

Куна вздыхала и кусала губы, но так ничего не ответила, а матушка больше не спрашивала, вспомнив про генетиков и завтрашний зачет в Нарте. Ела суп и рассказывала уже о Глории с её снегоходом.

Время все-таки встало на паузу, а потом понеслось вскачь, перепрыгивая через дни и недели. Горы затягивали, успокаивали и рассказывали во сне старые сказки. Запутанные, как клубки шерсти в корзине матушки и такие же теплые, если их связать в узор. Куна привыкла к аромату трав на кухне, невероятным терминам генетиков, басовитому хохоту Глории и жесткому сидению снегохода. Вместо планшета дома звонил древний как сама Империя телефон, а дрова в котле разжигались с первого раза. И чем больше Куна смотрела на далекие белые пики с вершин холмов, тем спокойнее ей становилось. Горы умели ждать.

А генерал вернулся.

Куну разбудил тихий щелчок открывшейся двери. В остывшей за ночь комнате уже хозяйничало утреннее светило, с кухни пахло свежей выпечкой, но в воздухе витал еще один аромат. Тонкий, едва ощутимый запах южных фруктов.

— Выспалась? — с улыбкой спросил Наилий, поставив на прикроватную тумбу корзину с виноградом, яблоками и апельсинами. Куна села в кровати, не зная куда смотреть: на фруктовое чудо посреди зимы или на генерала с алыми от мороза щеками. Форменный комбинезон Наилий застегнул под горло, длинную челку состриг, оставив на голове колкий ежик коротких волос. Куна с тревогой искала новые шрамы на лице или пластырь-повязку, выглядывающую из-под длинных рукавов. Не видно ничего. Живой, здоровый.

— Я уже боялась не дождаться, — выдохнула она и потянулась обнять, падая в прохладу военной формы.

— Затянулась легарская кампания. Вместо двух месяцев мы завязли на все три, — пробормотал генерал, осторожно прижимая к себе беременную Куну. — Как вы с Дарионом выросли. Дай хоть посмотреть.

Куна встала босыми ногами на пушистый коврик и погладила огромный живот. Смешно, наверное, выглядела с ним. Маленькая, худая, как стебель травы и такой большой шар впереди.

— А ведь еще месяц ходить, — смущенно улыбнулась она. — Что же будет перед родами?

— Хорошо будет. Растите оба.

Наилий тоже погладил живот под тонкой сорочкой. Жаль, Дарион спал или просто не хотел толкаться. Куна жила три месяца его движениями. Угадывала по бугоркам на животе: колено выставлял или локоть.

— Крупный у нас сын. Акушер из лаборатории смеется, что есть в кого.

— Да, я хоть и вырос недокормышем, но родился детенышем бегемота, — пошутил генерал и снова улыбнулся. Тихий, спокойный и довольный жизнью. Как рассветное светило, укрывающее теплым светом белые вершины гор.

— Прохладно у вас, дрова жалеете? — вдруг нахмурился генерал. — Забирайся обратно в кровать, замерзнешь.

— Так кончились почти дрова. Тянем последнее изо всех сил. Потепление давно обещали, но погода не меняется.

Сухпайка уже не было. Куна с Аттией ели то, что привозила из деревни на снегоходе Глория. Задержался в космосе генерал, успеть бы теперь вернуться в Равэнну до родов.

— Плохо, — вздохнул Наилий, помогая Куне укрыться одеялом. — Почему Рэму ничего не сказала? Привезти дрова — не проблема, зачем мерзнуть?

Боялась она звонить в пятый сектор строгому начальнику личной охраны генерала. Вдруг занят или не захочет помогать. А еще не хотела даже случайно услышать в телефоне голос Амадея. Почти забыла рядового, насильно вытолкала из головы. Не нужна симпатия, тем более легкая влюбленность. У Дариона есть отец и с ним Куна должна быть всеми мыслями.

— Но ведь хватает же, — робко ответила она и погладила генерала по рукаву форменного комбинезона, — не сердись, пожалуйста. Расскажи лучше, где ты зимой фрукты нашел?

— У Цезаря в гостях был, — ответил Наилий, — чего только не найдешь в первом секторе. Ешь, Аттия все перемыла. Я посмотрю, что у вас осталось из запасов, и будем собираться домой.

Обратно в особняк к виликусам, офицерам и юному охраннику с красивым именем Амадей. Куна поежилась будто от сквозняка и потянулась к зеленому яблоку.

— А мне здесь понравилось. Правда. Уютно, спокойно и горы обступают со всех сторон.

— Да, но моё место в пятом секторе, — терпеливо объяснял генерал, — я могу оставить тебя, а сам должен уехать в Равэнну. Слишком много времени потратил на легарцев, срочные и очень срочные дела покоя не дадут. Ты выдержишь еще один переезд? Или мне не тревожить вас с Дарионом?

Так хотелось еще пожить в маленьком доме с Аттией, что Куна почти согласилась. Уже открыла рот, но замолчала на первом же слове. Как легко наступать на знакомые грабли. Снова переезд и она опять перечит воле генерала. Нельзя оставаться в горах, даже если в особняке потом придется ходить мимо комнаты охраны, закрыв глаза. В конце концов, зачем бояться Амадея? Мало ли чего пригрезилось в их первую встречу, может у рядового есть женщина и ребенок, а она страдает по собственным фантазиям. Конечно, ему на неё наплевать. Зато никогда не было наплевать Наилию.

— Нет, я хочу поехать с тобой, — уверенно сказала Куна, и ей показалось, что генерал выдохнул с облегчением.

— Хорошо, тогда я вызову охрану, чтобы они законсервировали дом, рассчитаюсь с Глорией и отвезу в деревню Аттию. Ты кушай яблоки, а мне позвонить нужно.

Жаль, конечно, прощаться с домом. Из всех мест, где успела побывать Куна, он был самым уютным и приветливым. Но Дарион — дитя равнины, ему будет лучше в Равэнне. Наверное.

***

Отгулы генерал все-таки взял, как обещал. Не двадцать дней, конечно, а только пять. Минус день перелета и оставалось четыре. Слишком мало для тихой семейной жизни и то Наилий редко снимал гарнитуру с уха, постоянно что-то обсуждая с офицерами. С его приездом в доме поселилась суета. Ходила по пятам за Куной, пряталась во взволнованном взгляде Аттии и наводила порядок в комнатах. Генерал пересчитал продукты и составил меню на пять дней, разложил в спальне гаджеты, развесил форму и рассортировал кухонную утварь так, как было до появления Куны.

К вечеру у неё заболела спина и ноги, хоть и не делала ничего, просто ходила за Наилием. Тяжело давался последний месяц беременности, и радовало только то, что ждать осталось недолго. Скоро она возьмет на руки Дариона.

— Куна, иди спать, — ласково сказал генерал, поймав её в коридоре.

— А ты?

— Рэм отзвонился, что они прилетели, надо встретить и расквартировать.