– Это далеко?

– Тут рядом.

До конца объявленного перерыва время ещё было, и Крылов пошёл, надеясь успеть. Они вышли из цеха, и мимо крановых путей пробрались среди штабелей досок к невысокому строению пилорамы. Окольным путём зашли туда через ворота подачи брёвен. Посреди просторного помещения находилась сама пилорама, а в углу возле входа была сбитая из досок конторка, игравшая роль инструменталки и места отдыха рабочих. Там стоял небольшой верстак с разложенными на нём деталями, а на стенках висели пилы и прочий инвентарь. На свободном пространстве стоял застланный газетой ящик, игравший роль столика, а возле него стояли два чурбачка вместо стульев. Возле входа в конторку стояла большая, вся в угольной пыли тачка. Крылов не знал, что она была предназначена для него.

За импровизированным столиком на чурбачке терпеливо сидел в ожидании Иванов, которому предстояло сыграть роль Толи-бюрократа. На газетке стояли два гранёных стакана, а также банка рыбных консервов и полбутылки водки. Один стакан был полный, другой пустой. Перед входом Петров тихо сказал,

– Вы с ним поаккуратнее, вежливо. Таких людей лучше не нервировать. Сами знаете.

Крылов начал напористо,

– Моя папка у тебя?

Иванов молча, вытащил из-под полы красную папку и положил её на столик рядом с собой, прикрыв мускулистой пролетарской ладонью. Крылов потянулся к ней, но взглянув в лицо Иванову, убрал руку и застыл. И не удивительно. У Иванова был тяжёлый, какой-то «нехороший» взгляд, который не всякий мог выдержать. И хотя он не был криминальной личностью, многие его побаивались. Неподвижно-пристальный и «липкий» взгляд тёмных глаз породил у Крылова внутреннюю неуверенность, и когда Иванов властным жестом указал на чурбачок напротив, то без слов подчинился, присев за столик.

Крылову не доводилось раньше общаться с ненормальными, но посмотрев на выразительное лицо Иванова, он решил, что перед ним самый настоящий сумасшедший. Человек, которому ничего не будет, даже если он сейчас из прихоти проломит ему голову. А когда в руке Иванова обнаружилась настоящая боевая финка, то у Крылова похолодело в животе, и он совсем оробел.

Этой финкой Иванов при случае мастерски колол соседских свиней, и никогда не таскал её с собой. В этот день он захватил её для психологического давления. И не ошибся в этом.

Иванов одним движением виртуозно вскрыл консервную банку, затем вылил водку в стакан, и подбородком указал на него Крылову. Петров на ухо зашептал,

– О, как он вас уважает! И вы проявите, выпейте водочки, а то он рассердится. Что тогда будет! Ужас!

Настоящий Толя-бюрократ в жизни не выпил ни капли спиртного и тем более не пользовался финкой, но запуганный Крылов этого не знал, и, мечтая скорее выбраться из этого неприятного места, чокнулся с Ивановым, и выпил предложенное угощение. Водка оказалась приятной на вкус. Иванов, выпив свой стакан воды, неторопливо закусил. Затем закурил, и лишь после этого произвёл обмен папками, причём обставил это дело так, что оно заняло минуты три времени. Крылов пролистал документы, убедился, что всё в порядке, встал, и, не попрощавшись, пошел к выходу. Подойдя к воротам пилорамы, он почувствовал, что выпитая водка непривычно сильно ударила в голову, в глазах закружилось, и его повело в сторону на ослабевших ногах. Суетливый Петров подскочил, схватил его за руку, и стал его поддерживать, приговаривая,

– Ничего, ничего. У вас, наверное, давление сигает. Вот присядьте и оно пройдёт.

Вскоре Крылов крепко спал, тихо и уютно похрапывая. Петров удивлялся,

– Вишь ты как! Слабоват городской алкоголик супротив сельского. Одет фраер красиво, а с одного гранёного снопом отрубился. А я думаю: на кой чёрт тачка нужна? Коновалов в городе жил, повадки ихние знает, вот загодя и предусмотрел.

Более грамотный Иванов назидательно заметил,

– Много ты понимаешь! Городской, сельский – разницы нет. У него большая стадия.

– Чего?

– Того. Сыроз у него. Я на лекции в клубе слышал, что если кто пьёт и не закусывает, то у него случается сыроз. Печень становится как сыр дырчатый, а потому спирты напрямую по мозгам шибают. При высшей стадии вырубаются от стакана пива.

– А потом?

– Через неделю крестик над холмиком. Известное дело. Вовремя они до Коновалова прибились, тот его на ноги поставит. Так что, учти на будущее – теперь ни грамма без закуски.

– Даже жалко мужика.

– Сам виноват. Стакан водяры махнул, а в рот ничего не кинул, вот теперь и валяется. Хоть ты и коммунист, а закусывать надо.

– Да я не об этом. Коновал сам говорил о каком-то новом серьёзном средстве. Что же он ему приготовил, зверюга?

– Всё! Никаких воспоминаний. Не будем о страшном. Давай грузить.

– Подожди, переоденем его в злобинский ватник. Коновалов сказал, что для маскировки.

– А почему ватник именно Злобина?

– Так он один свои вещи хлоркой метит, прямо как в армии. Потеха будет, когда этот жмот мелочный пропажу увидит.

Зачем надо было брать меченый ватник, и почему, друзья анализировать не стали. Им было не до того. Вообще-то мужики предложили Коновалову свой план спаивания Крылова. План простой и безотказный. Коновалову он понравился, но всё равно он принял его запасным вариантом, на случай неудачи первоначального сценария. В тот день у Крылова не было шансов остаться трезвым.

Погрузив тело в тачку, друзья покатили её окольными тропами на территорию соседнего предприятия, и доставили в стоящую на отшибе угольную котельную. Кочегаром там был старый знакомый Коновалова Панфилович, который не просыхал от умеренного пьянства, и который по этой причине ничему не удивлялся и не задавал вопросов. Эта кочегарка была последним местом в районе, где стали бы искать Крылова, если бы надумали это делать. Но его не искали. Да и с чего бы?

Первое пробуждение Крылова можно назвать скандальным. Николай Пантелеевич практически описался. Всё-таки что-то в его организме было начеку и разбудило, но уже в начале процесса. С трудом он поднялся и сел. Он бы сильно удивился, соображай его голова яснее. Спал он на тряпье возле кучи угля. Всё вокруг было в копоти и угольной пыли, в том числе и он сам. Непривычно и резко пахло серой. За столом сидели давешние собутыльники и лениво играли в карточного «козла». В сторонке, сидя на топчане, дремал явно пьяный дедок. Заметив, что он проснулся, новоявленные друзья бросили карты, а Петров подошёл к нему. Взгляд его был проникнут неподдельным сочувствием,

– Что, Коля, проснулся?

Крылов, еле ворочая пересохшим языком, спросил,

– А где можно?

Петров понял, и указал на кучку шлака. Облегчившись, Крылов подошёл к столу. Петров засуетился,

– Что, голова болит? Ничего, ничего, сейчас подлечим. Ты главное, Коля, не переживай, жить будешь, сперва всегда тяжело, а потом дела пойдут. По себе знаю.

И налил в стакан грамм сто пятьдесят мутноватой жидкости. Это был обычный самогон, любимый напиток Панфиловича. Каким-то чудом Крылов его выпил. Ему действительно стало легче, но опять неудержимо потянуло в сон. Уже закрывая глаза, он спросил,

– Где я? Почему? Где моё пальто?

– Здесь оно, Коля, под занавеской висит. Ты что! Вещь дорогая, не думай, не пропадёт.

Но Николай Пантелеевич уже вырубился, и не слышал этих объяснений.

Следующее пробуждение Крылова было поистине жутким. И эта жуть носила имя.

Когда говорят, что природа на ком-то отдохнула, то имеют в виду, что кому-то чего-то она не дала, или недодала в телесном или умственном отношении. В случае Вали Слабой об отдыхе природы говорить не приходилось. Она трудилась над её внешностью, потому что такое телесное безобразие не могло появиться само по себе, его нужно было создать, крепко поработав, в целом, в деталях, и даже в мелочах. Да, Валя Слабая была не то чтобы некрасива, она была удивительно страхолюдна, просто на редкость. Слабая, это кличка, под которой её все знали. Произошла она, как ни странно, от Валиной фамилии Голова. В детстве Валю, соответственно её качествам звали Слабоголовой. Со временем прозвище сократилось до Слабой. Физически, она как раз была жилистой и по-мужски сильной. Природа, создавая Валино внешнее несовершенство, как бы в компенсацию, слегка отдохнула на её интеллекте, и это было к лучшему. Не сознавая своего несчастья, она не впадала в отчаяние, и не теряла оптимизма.