Фигура у неё была худая и сутулая, при росте выше среднего. Тонкие, кривые, но зато мосластые ноги опирались на землю ступнями сорок четвёртого размера. Длинные жилистые руки оканчивались мясистыми ладонями размером со сковородку. Коротенькие, но очень широкие ногти на руках охватывали утолщённые концы пальцев подобно копытам. Но самым примечательным было конечно лицо, если в данном случае его можно так называть. Массивная нижняя челюсть выдавалась далеко вперёд, подобно выдвинутому ящику комода. Жёлтые зубы одинаковой формы располагались на ней редко, с заметными промежутками. Верхняя челюсть, наоборот, была узенькой, и передние зубы на ней были выбиты. Рот был щелеобразный, но зато почти до ушей. Над ним, большой картофелиной нависал шишковатый нос. Широко расположенные маленькие глаза без ресниц имели неопределённо-свинцовый цвет, и к тому же, были немного вразбег, что делало их выражение несколько зловещим. Пенькового цвета волосы торчали на висках, и не поддавались укладке. Кожа была землисто-жёлтой и угреватой. Завершала весь этот ужас большая лысина ото лба. Не в упрёк природе, лысина была искусственного происхождения, результат какого-то давнего ожога неведомо чем, поэтому кожа на ней была в блестящих рубцах, усугубляющих общее впечатление. Голосок у неё был писклявый, с какими-то переливами, как будто в разговоре она полоскала горло.

Улыбка смягчает и делает приветливым даже некрасивое лицо, но в Валином случае это не работало. Казалось, что дальше уже некуда, но когда она улыбалась, с характерным изгибом губ на выбитых зубах, то становилась раза в два страхолюднее. Эта улыбка была сногсшибательной в прямом смысле. Были случаи, когда некоторые нервные граждане, впервые увидев Валин оскал, в оторопи падали на пятую точку. При такой внешности определить её возраст было затруднительно. Можно было дать и тридцать лет, и пятьдесят, но в действительности ей было двадцать семь. Зафиксировано несколько случаев, когда из соседних районов приезжали специально, чтобы на неё посмотреть. Вероятно при хорошей организации дела, её можно было бы показывать за деньги, но до такого, слава богу, никто не додумался. В кого она такая уродилась, было непонятно, потому что на родителей не походила совсем. Своего отца Валя не помнила, он утонул, когда она была совсем маленькая. Злые языки поговаривали, что увидев свою дочь, он пошёл и утопился сам. Это была, конечно, неправда, так как малышкой Валя не очень выделялась, и как другие, ходила в детский сад. Мать её, весьма привлекательная женщина, давно жила вторым браком на одном из хуторов. Валя обитала одна в родительском старом домике, а присматривала за ней родная бабушка по матери, живущая через дорогу. Ради справедливости, нужно заметить, что Валя не была грязнулей. Хотя любые платья на ней висели мешком, они всегда были чистые и отглаженные.

Валя не была полной идиоткой. В интернате для дефективных она выучилась читать, писать, считать до ста, и готовить простые блюда. Затем поступила на работу. Вначале шпалоукладчицей, но оттуда её вскоре выгнали за попытку изнасилования бригадира. После этого она устроилась уборщицей в одну контору, и более менее, с помощью матери и бабушки, научилась сводить концы с концами.

Валины мечты не отличались оригинальностью, как и всякая девушка, она хотела выйти замуж. И чем несбыточнее было это желание, тем оно было сильнее. В мужчинах Валю интересовало одно – женатый он или холостой. Всё остальное – возраст, внешность и прочее, для неё не имело значения. И с её точки зрения любой одинокий мужчина на улице, или в помещении был потенциальным женихом. Поскольку предложений не было, то она проявляла инициативу сама. Поступала просто. Подходила к намеченному мужику, и своим курлыкающим голоском непечатным текстом делала ему непристойное предложение. Как правило, почти все шарахались, реже ругались, но она не утрачивала надежды. Был случай, когда от неё отбивался костылём одноногий пожилой ветеран войны.

Как ни странно, но она не была девственницей. Изредка находились мужчины и для неё. Местные бомжи её избегали, но среди залётных попадались небрезгливые мужички, которые были не прочь с ней переспать за бутылку портвейна. Валя неизменно награждала их застарелой гонореей, которую по своей бестолковости не лечила, а возможно, и не считала болезнью. Каждый раз после этого её били. Вообще-то, любого избивальщика Валя могла уложить одним ударом, но она почтительно терпела, считая побои обязательной составной частью любовных отношений. В её домике не было запоров. Воровать у неё было нечего, а насильников Валя не боялась.

В тот вечер к ней в дом пришёл Дед Мороз, вернее человек в маске Деда Мороза, и голосом Коновалова поздоровался с Валей. Был далеко не сезон, но Вале на это было наплевать. Она обрадовалась, и захлопала своими гигантскими ладошками,

– Ой, Дедушка Мороз, подарки принёс!

Ей вспомнилось детсадовское время, и она уточнила,

– Что? Конфеты и мандаринки?

– Валя, из конфетного возраста ты вышла. Я тебе лучше подарок приготовил. Замуж хочешь?

– Хочу! Ой, как хочу!

– Ну, так я тебе жениха приволок, правда пьяного, но это ничего, протрезвеет. От радости встречи надрался.

– А где он?

– Да тут за дверью в тачке. Волоки его на брачное ложе.

Валя без заметных усилий сноровисто притащила тяжёлую тушу Крылова и уложила на кровать. Жених только мычал.

– Значит так. Зовут его Николай Пантелеевич. Когда проснётся, познакомишься ближе. А для знакомства нужно что? Правильно, выпивка. Деньги у тебя есть?

– Так нету. Закуска есть.

– Неплохо, но без выпивки нельзя. Ты Семёновну, которая самогоном торгует, знаешь?

– Знаю.

– Тогда бери вот это пальто и часы, и дуй до Семёновны. Обменяешь их на самогон, ему они уже не нужны. Да смотри не продешеви, так Семёновне и скажешь, что это от Николая Пантелеевича. А когда он проснётся, то дай ему выпить. А если пить не захочет, то ты вылей стакан самогона ему на живот, он это любит, и с этого быстрее в себя приходит. Привычка такая.

Радостная девушка схватила вещи и умчалась. Жадная Семёновна дала за них всего четыре бутылки.

Родион вышел во двор, и хотел закурить, но передумал. Во рту оставался привкус противоядия. Родион предварительно испробовал его на язык, чтобы убедиться в достаточно неприятном вкусе этого продукта. Он почему-то считал, что отвратительные по вкусу или виду лекарства внушают людям больше доверия.

Когда он пришёл в кочегарку отпустить сторожей спящего Крылова, то первым делом дал им бутылку с розоватым содержимым, и сказал,

– Это субстанция.

Субстанция была подозрительно похожа на фруктовый кисель, но имела на редкость мерзостный вкус. Такое бывает, если в обычный кисель хорошо добавить соли. Для здоровья напиток безвредный, но очень противный.

– Вообще-то, по правилам хватило бы и полбутылки, но для надёжности, впорите ребята всё до дна. Знаю, будет нелегко, но вы народ бывалый, и не такое пили. И учтите: до субботы боже избави, нарушится инкубационный период, ну, а потом, пейте от души, сколько влезет. Да про всё, что здесь было – молчок. А где папки?

– Да понимаешь, Панфилович по пьяни их в топку кинул, думал мусор.

И радостные мужики отправились по домам. Их ждал праздник.

Родион, стоя во дворе Валиного дома, размышлял,

– Ну вот, всё получилось. Клиент спит в кровати, которая уже находится в речке. Да, но ведь никто об этом не знает! Нужно организовать присутствие наблюдателей, без них всё впустую. Что ж, время есть.

Маша Перелупова, она же Лупатая, получила свою кличку не от фамилии, а за большие, слегка выпученные глаза. Тем вечером она возвращалась домой от двоюродной сестры Любы. И ей, и Любе было слегка за тридцать. Маша была замужем, и жизнь её в серых буднях текла довольно однообразно. А у разведённой Любы жизнь была полна событий сексуального характера, и она не скучала. Вот и сейчас Лупатая вспоминала свежий Любин рассказ о том, как её на днях изнасиловали. Люба была женщиной страстной, и на мужчин жадной, за что супруг её и бросил.