Первый день омрачился двумя происшествиями. В обеденный перерыв лейтенант Мокроусов странным образом переломал себе ноги. Внешне это выглядело загадочно, хотя в действительности никакой мистики при этом не было.

Мокроусова за глаза звали Мокрым, и неспроста. Зимой и летом он постоянно потел. А потел он от постоянного напряжения мысли – где бы что-нибудь стащить, потому что по должности он был завскладом, а по призванию – несуном. Вот и в этот раз он подкатился к Коновалову,

– Слушай, я тут возьму себе у тебя пару листов ДВП.

– Да у тебя ж на складе полно, возьми там.

– Ну, ты даёшь! В складе всё на учёте, а у тебя кто будет проверять, сколько ты прибил?

– Наша бухгалтерия тоже не дремлет. Будет нестыковка, значит воровство. И где? Здесь же нельзя.

– Это почему?

– Ну как же – милиция, можно сказать храм законности, а в храмах воровать большой грех. Мне бабушка маленькому внушала, что бог за это особенно взыскивает. Вот ты начнёшь тащить что-нибудь из храма, а у тебя раз – и ноги отсохли, или ещё какое несчастье с ними случится.

– Тю на тебя, Коновалов! Посмотри по сторонам! Здесь милиция, а не церква.

И Мокроусов, сделав умное лицо, веско резюмировал,

– Украсть можно везде, лишь бы плохо лежало, и милиция тут не исключение.

Родион спорить не стал, и предложил компромисс,

– Раз у тебя такие принципы, то с этим ничего не поделать. Переубеждать тебя я не собираюсь, но и участвовать в этом не хочу. Значит, сделаем так – я плохо положу листы, а когда уйду обедать, то делай с ними, что хочешь. Лишь бы я не видел.

– Вот и ладненько!

Мокроусов обрадовался, и стал ждать обеда.

Ремонт начался с двери. А дверь была ещё та – дореволюционной работы, не то, что хлипкие современные щитки, которые в состоянии пробить рукой насквозь даже начинающий каратист. На мощных кованых петлях висело изделие из плотной лиственницы двухдюймовой толщины, двух с половиной метров высоты, и весящее не меньше сотни килограмм. Коновалов, бык здоровый, поднатужился и снял эти двери в одиночку. Уходя на обед, он поступил коварно, придавив этой дверью листы ДВП. Он выставил это столярное чудо на чурбачки, полагая, что хиловатый Мокроусов просто не осилит препятствие. То есть добро лежало плохо в прямом смысле. Однако, будучи так близко от вожделенного объекта, Мокроусов, утратив здравый смысл, поддался инстинкту несуна, и попытался убрать препятствие. Результатом стало то, что дверь соскочила с чурбачков, и всей своей тяжестью ударила его ребром по обеим ступням, переломав в них кости. Мокроусов дико взвыл, и на шум сбежались люди. Пока его готовили к эвакуации в больницу, где ему пришлось проваляться больше месяца в гипсе, он на все корки крыл Родиона. Пришёл майор Титов и спросил, что ему сделал Коновалов. Выяснилось, что ничего. Его даже не было на месте происшествия. Тогда Титов спросил,

– А чего ты его ругаешь?

– Да он меня сглазил, скотина!

Как конкретно выглядел сглаз, Мокроусов рассказать не мог. Объяснения того, как он попал под дверь, тоже были туманными и доходили до полтергейста – якобы дверь сама по себе соскочила, и долбанула по ногам. Запахло чертовщиной. Родион, узнав о случившемся, высказался кратко,

– Могло быть хуже.

По-немецки, ровно в семнадцать часов, Родион отправился домой. Проходя мимо ряда милицейских машин, он остановился и принюхался,

– Бензином пахнет.

Водитель в форме иронично заметил,

– А чем должны вонять машины? Если бы тут лошади стояли, то несло бы навозом.

– Нет, не то. Запах сильный. Может бензобак протекает, или трубка где-то репнутая. Не случилось бы беды. У вас огнетушители хоть в порядке?

– Иди уже, грамотей деревянный. У нас своих инспекторов девать некуда.

Родион пожал плечами и ушёл. Через два часа вспыхнул и сгорел УАЗ «батон», и стоящий рядом ни в чём неповинный мотоцикл. Остальную технику успели отогнать подальше.

Следующим утром Родион начал подбивать потолок. Подошли два молодых лейтенанта следователя, и стали осматривать будущее рабочее место. Разговор между ними, в чисто русской манере, от обсуждения помещения как-то естественно перешёл на охоту. Родион тему поддержал, но в осуждающем ключе, и заявил,

– Всё равно рыбалка лучше охоты.

Тот, которого звали Андреем, спросил,

– Интересно, чем?

– Да хотя бы в плане безопасности.

– Ну, я думаю, что случайно утопших рыбаков не меньше, чем случайно застрелившихся охотников.

– Я имел в виду безопасность для окружающих. Попробуй удочкой случайно убить человека. Даже намеренно трудно. Это ж, сколько сил надо положить, чтобы хоть немного покалечить. Сколько поту пролить. А вот ружьё…. Особенно при охоте на птицу.

– Почему на птицу?

– Потому что мелкая и шустрая – промазать легко. Но это ещё полбеды. А вот бывает, что ты целишься в одну птицу, а попадаешь в другую, которая с человеческим лицом, а это уже трагедия.

И Коновалов поведал приятелям в форме маленькую охотничью историю.

– В прошлом году довелось мне работать в совхозе «Рогатовском». Там трудится механиком Валера, молодой специалист.

Другой лейтенант, по имени Витя, поддакнул,

– Знаю я его. Ещё со школы.

– Так вот, он, подобно вам, тоже мнит себя охотником.

Андрей недовольно хмыкнул.

Но природе от него вреда большого нет, потому что стрелок он никудышный. Вы-то должно быть хорошо стреляете, профессия обязывает.

Лейтенанты важно надулись.

И как-то раз, по осени, пошли они втроём, с зоотехником и его братом, на охоту. Ничего не убили, зато пошёл дождь. Вымучились в грязюке, и вышли к саду. Там домик садовый, зимой пустующий. В нём решили отдохнуть и водки выпить. А потом, по настроению, и по бутылкам пострелять. В общем, всё как всегда. Подходят они к этой хибарке, глядь, а на карнизике два голубя дикаря нахохлившись, сидят. Валера и говорит,

– Я их сейчас, за неимением лучшего.

Расчехляет ружьё и стреляет – бабах! Голуби закричали и улетели. Затем крик повторился, но уже в домике. Они туда, а там, оказывается, сидели два совхозных мужичка, дожидаясь третьего с самогоном, и один из них под момент выглянул в окошко. В этой тихой пристани они укрывались от своих злых жён. Валера по голубям промазал, а в окошко попал точно, и зацепил мужика в лицо дробью, да хорошо, что в глаза не досталось. Перепугались охотники, ведь за малым человека не уложили. Но оказалось не так страшно, поранило не очень. У зоотехника с собой был пластырь и пинцет, которым он извлёк из кожи дробинки. Продезинфицировали водкой лицо пострадавшего, и заклеили пластырем. Дело уладили миром, отдав колхозникам в качестве отступного все имевшиеся в наличии три бутылки водки, и, несолоно хлебавши, трезвые поплелись по домам. Выпивохи, напротив, были довольны случаем. Пострадавший на прощание крикнул,

– Мужики! Если надумаете ещё пострелять, то приходите завтра. Мы вам морду подставим, только водки больше берите!

Родион закончил рассказ назидательно,

– Так что, ребята, если вздумаете по птице стрельнуть, то обязательно проверьте за нею пространство.

Посмеиваясь, следователи пошли прочь, но их остановил Лучков,

– Вы чего там делали?

– Да так, смотрели.

– А с Коноваловым разговаривали?

– Да.

– О чём?

– Да о разном. Про рыбалку, про охоту. А, что, нельзя?

– Будете смеяться, но очень нежелательно.

– Ничего себе! А почему?

– Потому. Опасно для здоровья. Со временем поймёте.

И Лучков пошёл, одолеваемый тревогой. Андрей покрутил пальцем у виска, и сказал,

– Слушай Витя, а погодка-то в самый раз. Давай после обеда махнём на мотоцикле перепёлок пострелять. В этом самом «Рогатовском» я знаю лесополосу, где они водятся. Говорят, там даже фазана видели. Вдруг повезёт?

– А дела?

– Подождут.

Затем к объекту подошёл скучающий караульный, и стал глазеть на работу Коновалова. Тот попросил его что-то придержать, пока он прибьет гвоздь. Караульный высокомерно заметил, что каждый должен заниматься своим делом. Родион обозлился, и сказал ему,