Володька был противоречивым человеком. Щепетильно честный на работе и в отношениях с людьми, он в то же время промышлял воровством. Делал это ловко и умело, но всё равно был любителем, потому что жил на заработанное. Криминальное хобби, к которому он пристрастился на всю жизнь. Я думаю, что это идёт из детства.

Подростки мы были прокудливые, но тут были свои правила. Обнести сад или стащить с фермы утку, чтобы испечь её в глине и съесть, это, конечно, воровство, но как бы ненастоящее. Настоящим воровством было покушение на личную собственность. Любители пошарить в карманах или стащить что-нибудь из дома, получив своё по морде, становились изгоями. Со временем мы выросли из этих глупостей. Но не все. Володька остался. Вначале для него в этом был некий спортивный азарт, а потом втянулся. Но всё было по правилам, то есть у людей он не крал, а стащить что-нибудь в колхозе совесть ему позволяла. Специализировался он на всякой живности, но любимым объектом были поросята, которых он ласково называл «пятачками». Впрочем, этот выбор диктовался спросом. Действовал он осторожно и всегда в одиночку, поэтому и не попадался много лет. Милиция давно мечтала его взять, но это им не удавалось. До поры, конечно.

Его делами я не интересовался, но однажды он попросил помочь в одной своей операции. Это было даже не воровство, а неравноценный обмен, хотя при желании за него могли и посадить. Я согласился из любопытства. Всё-таки не часто можно увидеть корову в сапогах. Один не шибко умный мужичок нанял Володьку обменять свою яловую корову на колхозную удойную. Я сразу отметил идиотизм затеи. Володька объяснил, что идиотизмом страдает заказчик, а его дело исполнить, и получить гонорар. Был стойловый период, поэтому Володька и придумал обуть корову для маскировки следов. От меня требовалась помощь в переобувании во время обмена. Забавно было видеть бурёнку, чинно шагающую в четырёх сапогах. Причём задние сапоги были старыми кирзовыми, а передние женскими резиновыми сапожками. Всё закончилось предсказуемо. Утром подмена сразу обнаружилась, и хотя следов на весеннем снегу не было, зав фермой сразу нашёл решение задачи. Он выпустил коровку на волю, и пошёл вслед за ней. Корова вовсе не ходячий кусок говядины, как думают некоторые, а вполне сообразительное животное. Она прямиком, уже босая, притопала к своему двору. Заведующий надавал незадачливому махинатору по шее, и заставил отогнать колхозную бурёнку на место. Вернувшись, бедняга получил от жены. По ошибке, он вместо старых использовал недавно купленные женой сапожки. Этими испорченными сапогами она его и отходила, и опять по голове.

Я никогда не говорил Володьке о вьющейся верёвочке с обязательным концом, потому что он сам это знал, и заранее смирился с неизбежным. В конце концов, его посадили. Володька это сильно переживал. К тюрьме он был морально готов, а досадовал на то, каким путём туда угодил.

Продал его один ничтожный человечек, молодой алкоголик по кличке Косой. За язык Косого никто не тянул, и сдал он Володьку просто так, сдуру, и без всякой пользы для себя. Звали его больше по кличке, потому что у него и в самом деле один глаз был на Кавказ, а другой на Арзамас. Глядя на его тщедушную фигуру и характерную физиономию, у любого человека возникало подозрение, что он нечист на руку. Так оно и было. Косой оправдывал свою фамилию Мамырин. Украсть по мелочи плохо лежащее добро на местном гуторе называется смамырить. На какой-либо работе он не держался, потому что был пьяницей. Дома его кормили, но выпивать не давали, поэтому он и тащил всё, что под руку попадётся с тем, чтобы обменять на спиртное. Несмотря на это, мать его любила, и всячески покрывала. В милиции его тоже знали, и называли Утконосом, то есть носителем уток. Вором он был неумелым, и часто попадался с этой птицей. Его давно бы посадили, но всякий раз мать откупалась от потерпевших.

Володька написал Коновалову о том, что произошло. Тем вечером Косой стащил утку у пожилой соседки через дорогу, спрятал её в кирзовую сумку, и отправился сбывать. Шёл осторожно, шарахаясь от людей. Через пару кварталов он засел в кустах возле забора, пережидая светящую фарами машину. А потом заметил Володьку с мешком, заходящего во двор одного мужика. Косой сразу сообразил, что к чему. Дождавшись Володькиного ухода, он решил попытать счастья в этом дворе, но мужик, зная его репутацию, от утки отказался. Делать нечего, пришлось идти дальше. Косой не знал, что соседка видела похищение утки, но побоялась с ним связываться, и сообщила в милицию. Специально его не искали, но проезжавший патруль осветил фарами на мосту знакомую фигуру с сумкой. А когда его привезли в отделение, то он всё про Володьку и выложил, хотя про него и не спрашивали. Дальнейшее было делом техники. Косого мать выкупила в очередной раз, и всё у них пошло по-прежнему.

Узнав эту историю, Коновалов проникся отвращением к этому червяку, и стал его физически притеснять. Бил не сильно. Встретив на дорожке, дал оплеушину, повозил мордой в колее с водой и сказал, чтобы он не ходил по его улице, иначе всё повторится. Затем было ещё два таких эпизода, после чего пришли его родители. Они стояли возле калитки, но Коновалов во двор их не пустил, сказав,

– У меня сегодня неприёмный день.

Отец угрюмо смотрел в сторону. Главную партию в разговоре вела мать,

– Тоже мне начальник выискался! Ты чего нашему Юрочке прохода не даёшь?

– Из гуманизма. Если он по моей улице ходить не будет, то я его и не трону. А здесь, неровён час, могу не сдержаться и утопить в какой-нибудь луже. А мне неохота потом сидеть за эту гниду. Слушай тётка! Наглость твоя просто удивительна! Вместо того, чтобы тихо сидеть в куточке, и изо всех сил стыдиться, что вырастила такую паскуду, ты ходишь, и горло за него дерёшь.

– Чего ты городишь? Где ж ему теперь ходить?

– Где угодно. Станица большая, улиц полно. А здесь я ему ходить не дам. Да вы не переживайте, недолго ему осталось уток воровать.

– Да кто ты такой? Думаешь, управы на тебя нету?

– Почему нет? Есть. Напишите на меня заявление хоть в суд, хоть в прокуратуру, только потом не обижайтесь.

Коновалов решил запугать их своей былой дурной славой, и обратился к отцу Косого,

– Ты Мамырин расспроси своего дядю Фрола, и он тебе расскажет, почему дом на нашей улице продал, и в другом месте поселился. Будете выступать, так я вам такое сделаю, что из района придётся бежать. Учти это.

Мамырин дёрнулся, развернулся, и заорал на жену,

– Дура! Говорил же я тебе! Ты не знаешь, с кем связалась! Этот анчутка страшнее всякой милиции. Пошли отсюда, пока не поздно.

И они торопливо удалились.

Ситуацию разрешил сам Косой. Он сошёлся с одной бабой, живущей на другом краю, и перебрался к ней жить. Она потихоньку гнала самогон, в основном для себя. Косой об этом знал, вот и прилепился. Сожительница была старше его лет на двенадцать, но это для них не имело значения. Их объединяла любовь. Любовь к выпивке.

Некоторые слухи дошли до Володьки, и в письме он попросил Родиона не убивать этого козла, так как сам хочет с ним посчитаться. Впрочем, предсказание Коновалова сбылось, и Косого вскоре посадили. Косвенно этому поспособствовал сам Родион.

Как-то раз, по глухой улочке он поздно возвращался домой. Ветра не было, и в тишине он услышал подозрительную возню за забором через дорогу. Любопытный от природы Родион стал за деревом, и начал наблюдать. Вскоре он узнал Косого, перетаскивающего через дыру в частоколе мешок с живой птицей. Можно было просто сдать воришку ментам, но для Коновалова это было неприемлемо. Другое дело шутка! Родиону было известно то, о чём не знал Косой. Он знал хозяйку украденной птицы, и решил подправить ход событий, тем более, что стрелочник жил неподалёку. И он быстро зашагал к дому Болвана.

Это был местный уголовник с довольно мрачной репутацией. Многие его побаивались, но Родион даже за человека его не держал. Кличку свою Болван получил ещё в детстве за полную аморальность, хотя низкий уровень интеллекта тоже был в наличии. Болван нарушал нравственные принципы не специально, он их просто не понимал. Соответственно чувство стыда у него было атрофировано. Болван не был выражено агрессивным, но при отсутствии совести и чувства раскаяния от него можно было ожидать всего. Психически он был ближе к животному, и поневоле руководствовался в жизни неким собачьим инстинктом – тех, кто тебя боится, можно кусать, а тех, кто не боится, нужно уважать. Этим и жил.