Председатель сельсовета товарищ Слепцов был уже наслышан о Надиных похождениях, и к её визиту отнёсся со всей серьёзностью. Когда она заявилась, то он первым делом проверил подлинность справки. Надя тихо сидела, а Слепцов дозванивался в психдиспансер. Минут через десять его соединили с нужным врачом. К разочарованию Слепцова, врач подтвердил выдачу справки, а узнав, по какому поводу его тревожат, сухо заметил, что желание установить телефон психическим заболеванием не является, и оно не опасно для окружающих. Вот если бы Надя кусалась, тогда другое дело. И положил трубку. Слепцов понял, что проиграл, и, что Надя не отступится, а будет только усиливать натиск. Поэтому, заметив признаки начинающейся истерики, сказал ей, что завтра телефон её поставят. И поставили! Потом были ещё инциденты, но главный подвиг Надя совершила года через три.

Задумала Надя купить ковёр. Но, как и многое другое, ковры были в дефиците. В магазине они имелись, но на них можно было только смотреть. Продавались они только сдатчикам сельхозпродукции и всяким заслуженным людям. Надя не относилась ни к тем, ни к другим, и ковра ей не продали. Истерик она закатывать не стала, а сказала, что едет с жалобой в Москву. Продавщицы рассмеялись, и пожелали ей счастливого пути. А напрасно. В тот же день Надя села в поезд, и поехала в Москву. В столице она пошла в Комитет Советских Женщин, где сумела попасть на приём к самой Валентине Терешковай, председателю этого комитета. Надя со слезой на глазах поведала о своей несчастной доле бедной женщины из глубинки, которую притесняют все кому не лень. Председатель нахмурилась, дала Наде стакан воды, и обещала помочь. А возможности у неё были нешуточные.

Советская система была такова, что даже безобидный запрос из столицы порождал нервозность и суету на нижних этажах власти, а уж окрик из Москвы создавал панику, и чьи-то головы летели в обязательном порядке. Результатом Надиной поездки стало увольнение с треском председателя райпо, а ковёр ей привезли на дом. До этого к Наде не относились всерьёз, считая её всего лишь неприятной истеричной бабёнкой, похожей на осеннюю назойливую муху. Но после этого случая, её стали бояться по-настоящему. И когда она пришла к новому председателю райпо Кузнецову купить грузовой мотороллер, то отказа не получила. Он только попросил Надю подождать месяц – полтора до прибытия данной техники на базу. Он не обманывал, но Наде отсрочка показалась замаскированным отказом, и она заявила, что едет в Москву к самому Брежневу. Слово у Нади не расходилось с делом, и на следующий день она уже сидела в поезде. Надина пробивная сила была известна, и начальство всполошилось. Сотрудники администрации совместно с представителями райпо провели целую операцию по её перехвату. Догнав поезд на автомобиле, они нашли Надю в вагоне, и с трудом уговорили вернуться. Она согласилась после того, как ей, в знак уважения, прямо в вагоне подарили живого индюка. Через день новенький «Муравей» стоял у неё во дворе. Он так ей понравился, что спустя время у неё было уже три мотороллера. Эта техника возбуждала сердца одиноких мужчин солидного возраста, и, навёрстывая упущенное, Надя неоднократно побывала замужем. К мужчинам она была сурова и придирчива, и к зиме обычно изгоняла очередного мужа за какую-нибудь оплошность, а если повода не было, то и просто так. Зато с весны, как только подсыхали дороги, находился другой водитель мотороллера. Но всё это будет потом, а в описываемое время она только расправляла крылья, однако телефон у неё уже стоял.

В начале июня в среду вечером Надя позвонила по телефону в милицию, и взволнованным голосом сообщила, что поймала вора. Закрыв Барбоса в будке, она вышла на улицу и стала ждать милицию. Когда прибыл наряд, её спросили,

– Где вор?

– Я его в сарае заперла.

Прошли во двор. Снаружи дверь сарая была подпёрта толстым колом. Дверь открыли, и из сарая вышел конюх Ермилов, живущий через двор от Нади. Увидев его, она завопила,

– Попался ворюга! Попался гад ползучий!

– Какой ворюга? Меня туда кобель твой загнал. Ногу вот прокусил!

Сержант посветил фонариком в сарае. Кроме лопаты, тяпки, граблей и кучки прошлогоднего угля там ничего не было. Сержант спросил Надю,

– Что у вас украли?

– Тут были три мешка кукурузы. Два он утащил, а когда я это заметила, то от греха третий в хату занесла. Сейчас покажу. Мешки приметные. На них большие красные буквы Н и Г.

Ермилов забыл про боль в ноге и взмолился,

– Побойся бога Надя! Я ж у тебя их купил!

– Тоже мне покупатель нашёлся! Брешет он, товарищ майор. Должно быть, они и сейчас у него во дворе стоят, запрятать не успел ещё.

Повысив сержанта в звании, Надя закатила небольшую стандартную истерику на тему одинокой женщины, которую всяк норовит обидеть, и за которую некому заступиться.

От такого чудовищного поклёпа Ермилов утратил дар речи. Он только сжимал кулаки и стонал как от зубной боли. Коренной житель, он издавна слыл человеком, заведомо не склонным к такому криминалу. Известие о том, что Ермилов тырит у соседей кукурузу, все знакомые восприняли бы как очевидную глупость, настолько он был далёк от таких вещей. Но ситуация слаживалась не в его пользу, потому что у него во дворе под навесом действительно стояли два Надиных мешка с кукурузой. Днём раньше Надя сама предложила купить у неё эти два мешка прошлогоднего зерна. Он согласился, но сбил цену предположением, что кукуруза может оказаться прелой. Кукуруза, в самом деле, была не очень, и Наде пришлось согласиться. Ермилов перетащил добро под навес, обещав пустые мешки отдать потом. Сразу пересыпать зерно времени у него не нашлось, и вот такой поворот.

Тихая незлобивая жена Ермилова ничего не понимала в происходящем. Она только пучила глаза и прижимала кулаки к подбородку, когда мешки с кукурузой, в качестве вещдока, погрузили в машину, а потом увезли в милицию вместе с мужем. Вначале Ермилова отвезли в травмопункт, где ему обработали и перевязали укушенную ногу, а также вкатили укол от бешенства. Затем доставили в отделение и сняли допрос. Ермилов не был пьян, но говорил странные вещи. Якобы он как всегда пришёл домой, а потом вдруг обнаружил, что он не дома.

Слегка навеселе и в хорошем настроении Ермилов шёл домой от кума Петренко. Что для здорового мужчины значат два стаканчика портвейна? Как обычно зашёл во двор, ступил на крыльцо, протянул руку к двери, и застыл. Что-то было не так. Дверь была не его! Он осмотрелся. Крыльцо тоже было чужое, и двор чужой. Больше ни о чём думать не пришлось. Как чёрт из преисподней вдруг материализовался кобель, и со злобным лаем набросился на него, отрезав путь к калитке. Барбос был крупным псом, и попытки отбиться от него успеха не имели. Пёс озверел, и укусил за ногу. Пришлось убегать. Дверь в сарай закрывалась на простую вертушку, и он заскочил туда, спасаясь от собаки. Надя была не из трусливых женщин. Выскочив во двор на шум, она увидела фигуру человека заскочившего в сарай. Похвалив Барбоса, она схватила дрючок и тщательно подпёрла им двери. Ермилов понял где он находится, и стал просить Надю выпустить его, но она демонически захохотала, и пошла звонить в милицию.

История была странная, однако новизной не отличалась. Пьяные мужики, куда только не забредали. Смущало то, что Ермилов не был пьяницей, и присутствие в деле Нади Чеканутой. Её в милиции знали, а также знали, что от неё можно было ждать всего, в том числе и оговора.

Наутро следователь побеседовал с Ермиловым, но торопиться заводить дело не стал, а пошёл советоваться с начальником. Он не сочувствовал конюху, и при таких уликах с удовольствием отдал бы его под суд, но его тоже смущала непредсказуемая Надя.

– Товарищ майор! Стоит ли заводить дело на этого Ермилова? Кража ерундовая, и какая-то не такая. От силы условно дадут. Вот если бы он на колхозном добре попался, тогда да! И вообще, история это мутная, и с какой-то чертовщиной. А тут ещё эта ненормальная. Конюха было бы не худо наказать, чтобы по дворикам не шлялся, да ведь только всё оформлю, а Чеканутая возьмёт и откажется от показаний. С неё станется. Может замять это как-то?