Гораздо чаще стихи Эгиля в саге не преследуют цели добиться желаемого, т. е. не являются в прямом смысле слова «речевыми действиями». Несомненно, многие из этих стихов свидетельствуют о том, что Эгиль в совершенстве владел скальдической формой, но все же нельзя с определенностью утверждать, что он превосходил в этом отношении таких скальдов, как его младший современник Эйнар Звон Весов – автор драпы «Недостаток Золота» (Vellekla), феноменальной по своему формальному мастерству.

И тем не менее сага и традиция, к которой она восходит, с несомненностью говорят об Эгиле как о первом исландском скальде. В каком же смысле? Проявляя исключительный интерес к истокам исландского общества и его «родоначальникам», традиция особым образом выделила фигуру Эгиля как родоначальника скальдической поэзии в Исландии. Это его особое место в исландской культуре никак специально не декларируется в саге, но оно явствует из нее. Свидетельствами саги или, точнее говоря, представленной ею версией, мы здесь и ограничимся, оставив за скобками все те стихи Эгиля (в том числе и «Утрату сыновей»!), которые не были в нее включены. Эта версия, как было сказано, скорее всего, берет начало в традиции, но она получает дополнительный вес, если согласиться с теми исследователями, которые считают автором саги Снорри Стурлусона (данная гипотеза, впервые выдвинутая Бьёрном М. Ольсеном [Björn M. Ólsen 1904], имеет и влиятельных противников).

Важность такой фигуры, как Эгиль, для исландского литературного самосознания определяется особенностями развития скальдической поэзии в Исландии. Можно считать общепризнанным, что основной и изначальный жанр скальдической поэзии – это хвалебная песнь в честь правителей. Исландские источники предоставляют богатейшие сведения о развитии дружинной скальдической поэзии в историческое время. Другой вопрос, что сведения эти неизбежно «исландоцентричны» и само историческое время в них отсчитывается от заселения Исландии. Из исландских источников, в частности, следует, что уже с середины Х в. (время расцвета творчества Эгиля) дружинными поэтами норвежских конунгов становятся едва ли не исключительно исландцы. В 60-е гг. Х в. (т. е. примерно тогда, когда Эгиль сочинил «Утрату сыновей») ушел на покой последний знаменитый норвежский скальд – Эйвинд Погубитель Скальдов. В «Саге о Харальде Серая Шкура» уход Эйвинда объясняется его нежеланием служить новому правителю после смерти конунга Хакона Доброго. Эйвинд воспользовался первым подходящим поводом (Харальд Серая Шкура завладел его золотым обручьем) и «поехал тогда домой, и не рассказывается, чтобы он после этого еще раз встретился с Харальдом конунгом» (КЗ, 89). Главным скальдом Харальда Серая Шкура стал Глум Гейрасон – исландец. «В продолжение трех с половиной веков, с середины Х и до конца XIII в., исландцы поставляли правителям Норвегии, а иногда и других скандинавских стран и даже Англии хвалебные песни» [Стеблин-Каменский 1979б, 108]. Возможно, что исландская версия абсолютного господства исландцев на поприще скальдической поэзии не во всем достоверна, но другими сведениями историки древнескандинавской литературы не располагают.

Главной загадкой остается, однако, не первенство исландских скальдов при дворах иноземных правителей, а процветание скальдической поэзии в самой Исландии, то есть в условиях исландского народовластия (þingveldi), где основной ее жанр, т. е. драпы и флокки в честь правителей, заведомо не мог найти применения. Именно в Исландии эта «самая трудная поэзия мира» распространилась едва ли не на все области жизни и превратилась в искусство если и не общедоступное, то популярное и вместе с тем почитаемое. Об этом свидетельствуют многие сотни «отдельных вис» в «сагах об исландцах». При этом для уяснения данного вопроса не существенно, какие из этих вис были подлинными, а какие, вероятно, присочинялись позже, специально для данной саги, – вопрос, более всего обсуждаемый в литературе. О масштабах популярности скальдической поэзии в Исландии свидетельствует уже один тот факт, что скальдические стихи включались в саги и слушатели или читатели саг не имели нужды в разъяснениях (skýringar), подобных тем, какими всегда сопровождаются скальдические стихи в современных исландских изданиях саг.

Основным жанром скальдической поэзии в Исландии стали «отдельные висы». Они отличаются от вис королевских скальдов в целом ряде отношений. Так, их могли сочинять и менее искусные скальды, и в некоторых из них встречаются формальные погрешности. Например, в первой строке висы, которая приписывается трехлетнему Эгилю, отсутствует корневая рифма. Говоря о языке «отдельных вис», нельзя не заметить, что в условиях исландской, т. е. преимущественно крестьянской, жизни утратили актуальность многие реалии, обозначению которых служили традиционные скальдические кеннинги, – такие, например, как «звери битвы» (и сама «битва»), «доспехи», а также «вождь, конунг». С другой стороны, для ряда обиходных реалий не существовало готовых моделей кеннингов.

Но главное отличие «отдельных вис» из «саг об исландцах» от хвалебных вис (а также от хулительных вис – нидов; см. примеры выше) состоит в том, что в типичном случае они лишены своей исконной функции, т. е. направлены не на другое лицо, а на самого скальда. Заметим, что это еще не дает основания считать все такие стихи зачатком лирики, ибо форма, за редким исключением, не служит в них способом поэтического самовыражения. Точнее было бы сказать, что виса в типичном случае была средством самоутверждения, т. е. демонстрировала хладнокровие, силу духа скальда, его превосходство над противником, словом – его способность владеть формой в любых, часто совсем не способствующих этому ситуациях.

Правда, нельзя не обратить внимание на то обстоятельство, что из 46 «отдельных вис» Эгиля лишь четвертая часть была сочинена им в Исландии. Поводом для его вис чаще всего становились битвы, сражения с берсерками и стычки с врагами, которых он постоянно наживал себе из-за необузданного своего характера. В этих висах, конечно, находится место для кеннингов битвы, крови и зверей битвы. Но, как следует из саги, с такой же легкостью и быстротой реакции Эгиль мог отозваться стихами на любой повод. Поразительна дерзость, с которой он переплавляет в стихи бытовые эпизоды, соблюдая при этом все условности вычурной скальдической формы. Приведем в оригинале и в переводе С. В. Петрова еще одну вису, которую Эгиль сказал на пиру у Барда (Eg, 110; ПС, 29):

Лишь в одном месте Эгиль отступил от формы ради каламбура: в первой строке он заменил неполную корневую рифму полной, дважды сыграв на звуковом подобии имени своего противника Ǫlvir и слова ǫl «пиво, брага». В первой строке он также построил с этой целью смелый окказионализм – прибл. «мне неймется выпить пива» (по образцу безл. mik þyrstir «меня одолевает жажда» и т. п.). В целом же в этой строфе выдержаны все канонические звуковые повторы (рифма и аллитерация), но сверх того к ним добавлено множество других: таким образом, едва ли не весь звуковой материал стиха охвачен созвучиями (они выделены в тексте).