Но все-таки главное достижение Эгиля состояло в том, что он первым из «главных скальдов» разрушил тематические преграды скальдической поэзии, распространив ее на всю область «бренного времени» – настоящего.

Повторим, что сага лишь приводит стихи Эгиля, но никак их не комментирует и не дает им прямой оценки. И тем не менее все, что мы узнаем из нее об Эгиле как о скальде, выделяет его из числа других «главных скальдов» и определяет ту особую роль «родоначальника» исландской поэзии, о которой шла речь выше.

Так, Эгиль, хотя и служил в дружинах правителей, но никогда не в качестве скальда этих правителей. Этот симптоматичный факт ставит Эгиля в особое положение среди других «главных скальдов», более всего прославившихся своими хвалебными драпами. М. И. Стеблин-Каменский считал возможным говорить о семантическом раздвоении самого слова «скальд». Так, «скальдом» мог быть назван всякий автор стихов. «Не имело значения, сочинял он стихи обычно или сочинил их только в одном единственном случае, были ли его стихи, по мнению его современников, хорошими или плохими. Таким образом, слово “скальд” значило просто “автор данных стихов” и ничего больше» [Стеблин-Каменский 1979б, 91]. Но в другом месте Стеблин-Каменский пишет: «Однако у слова “скальд” было еще и другое значение. Как почетное звание или в сопровождении имени правителя в родительном падеже («Тьодольв скальд», «Сигхват скальд Тордарсон», «скальд Харальда Прекрасноволосого») оно означало того, кто сочинял стихи в честь правителя, обеспечивая ему этим славу. По-видимому, это было более древним значением слова» [Там же, 93]. Эгиль, хотя и провел большую часть жизни в военных походах, никогда не был скальдом иноземных правителей и его никогда не называли «Эгиль скальд». Ему, правда, приходилось в нескольких ситуациях восхвалять правителей, но ситуации эти лишь подтверждают сказанное.

Так, Эгиль сочинил хвалебную песнь в честь английского конунга Адальстейна (от нее сохранились лишь одна виса и припев), но не ранее чем получил от него подарок за свое участие в битве при Винхейде, а также виру за гибель его брата Торольва в той же битве. Обычно конунг одаривал скальдов за их стихи; в данном же случае Эгиль отдарил конунга, оказывавшего ему, как сказано в саге, большие почести (гл. 55). Одно из знаменитейших произведений Эгиля – это драпа «Выкуп головы», прославляющая его заклятого врага Эйрика Кровавая Секира. Эгиль сочинил эту песнь, ожидая казни, и наутро исполнил перед Эйриком. Эйрик согласился тогда «подарить ему жизнь», но лишь с тем условием, чтобы Эгиль никогда больше не попадался ему на глаза (гл. 59). Выкупив таким образом свою голову, Эгиль заметил (букв. перевод): «Я не прочь получить от вождя скалу шлема, хоть она и безобразна» (Eg, 193).

Эгиль согласился сочинить песнь в честь Эйрика, вняв уговорам своего друга херсира Аринбьёрна, который сослался на пример своего родича Браги скальда. Аринбьёрн сказал: «Я советую тебе не спать ночь и сочинить хвалебную песнь конунгу Эйрику. 〈...〉 Так же поступил Браги, мой родич, когда вызвал гнев шведского конунга Бьёрна. Он тогда сочинил ему в одну ночь хвалебную песнь в двадцать вис, и за это ему была дарована жизнь» (СЭ, 189). Браги Старый Боддасон – первый (норвежский) скальд, от которого со хранились стихи; иначе говоря – единственный скальд, чьи стихи запомнили исландцы, хотя он жил еще до заселения Исландии (возможно, в первой половине IX в.). Едва ли случайность, что исландская традиция связала его имя с именем и судьбой первого исландского скальда – Эгиля Скаллагримссона; ср. [Смирницкая, 2000].

Исландские саги не рассказывают о том, каким образом скальды обучались своему искусству. Поэтому привлекает к себе внимание тот эпизод «Саги об Эгиле», где рассказывается о его дружбе с молодым скальдом Эйнаром Звон Весов (гл. 78). «Однажды летом, – говорится в саге, – на альтинге, Эйнар зашел в палатку Эгиля, сына Скаллагрима, и они стали беседовать. Вскоре у них зашла речь об искусстве скальдов, и оба остались довольны этой беседой». Можно понять эти слова в том смысле, что Эйнар Звон Весов, скальд Хакона ярла, многому научился у Эгиля.

Йоун Х. Адальстейнссон опубликовал в недавние годы ряд работ, содержащих новые толкования отдельных строф в St [1991; 1999; 2001]. Некоторые из текстологических гипотез, намеченных ранее, были также предметом обсуждения в его докладе на 12-й конференции по сагам (2003). В предлагаемой заметке я опираюсь, в первую очередь, на текст этого доклада, черпая, в меру необходимости, разъяснения из других работ того же автора. Стихи Эгиля приводятся ниже в предложенной им редакции.

Строфа 3 (первый хельминг)

Как полагает Йоун Х. Адальстейнссон, ему удается объяснить данный хельминг, исправив лишь одну последнюю букву в его последнем слове, т. е. заменив bragi рукописи (имя бога?) на bragr – «поэзия» [2003, 275]. Данное исправление едва ли принципиально. Я не прибегала к нему в настоящем издании по двум (также не очень принципиальным) причинам. Во-первых, как ни свободен квидухатт Эгиля, в нем сохраняется неравносложность четных и нечетных строк, т. е. трехсложные четные строки не допускаются. Во-вторых, предикат lifna в значениях «оживать», «выживать» естественнее отнести (тем более имея в виду написание рукописи) к одушевленным субъектам, т. е. к Браги как к мифологическому олицетворению поэзии, а не к поэзии как таковой.

Больший интерес представляет предложенное Йоуном Х. Адальстейнссоном новое истолкование действительно трудного словосочетания á nǫkkvers nǫkkva. Автор остроумно предполагает частичное тождество обоих слов. В первом из них он видит композит – результат стяжения и опрощения *nǫkkva-verr. Данный композит он считает тождественным по словообразовательной модели («formed in the same way») таким общеупотребительным словам, как skip-veri, bátveri «корабельщик». Отсюда в его комментарии возникает мысль об Одине (заметим, что Один не упоминается в песни вплоть до заключительных строф, что может быть важно для понимания всего ее внутреннего развития; ср. комм. к строфе 20). Как полагает автор, Один представлен в висе одновременно как «корабль» (сказано более неопределенно – «the means of transport») и как «корабельщик», доставляющий мед поэзии в Асгард.

Убедительности этого истолкования, однако, препятствует то обстоятельство, что слова типа skip-veri построены по иной модели, чем слово, реконструированное Йоуном Х. Адальстейнссоном. Я имею в виду не только парадигматическое различие между ними, упущенное из виду автором, но прежде всего этимологию второго компонента: -veri в общеязыковых композитах не имеет отношения к verr «муж», но представляет собой то же слово (полусуффикс), что и в образованиях типа Rum-verjar (модель которых восходит еще к общегерманским этнонимам типа Bojuvarii, Chattuarii, см. [Vr., 655]). Skip-verjar (как правило, мн. ч.) – это, собственно, «обитатели корабля». Гипотеза Йоуна Х. Адальстейнссона, неочевидным для автора образом, предполагает переэтимологизацию модели. Но nǫkkva-verr nǫkkva «муж корабля корабля» – не бессмыслица ли это (даже и в качестве метафоры, денотирующей транспортировку поэтического меда)?

Автор, однако, приводит дополнительные доводы в пользу своего прочтения, ссылаясь на одно место в «Перечне Халейгов» Эйвинда Погубителя Скальдов, где Один – в той же ситуации – обозначается как farmǫgnuðr. Это последнее слово, не вполне ясное, толкуется им в двух смысловых планах – как (а) прибл. «крепитель корабля» (если понимать far как «корабль») и (б) «крепитель груза» (если понимать far как «груз», в данном случае мед поэзии). Мед поэзии, как пишет Йоун Х. Адальстейнссон, перебродил и обрел свою силу (magnaði; ср. у Эгиля lifnaði) в желудке у Одина. С этим не приходится спорить. Но сомнение вызывают два момента.