Но «Перечень Инглингов» трудно назвать и хвалебной песнью (если отвлечься от славословий, расточаемых Рёгнвальду в ее последней строфе). Нельзя все же не согласиться с мнением Г. Неккеля, что поэт на удивление мало делает для того, чтобы как-то приукрасить смерть предков того конунга, которому он преподносит свои стихи [Neckel 1908, 394]. Допустим, что истинным содержанием строф о мифологических Инглингах была ритуальная смерть (и Рёгнвальд был осведомлен об этом) и их не следует понимать в прямом смысле (упал в чан с медом, был затоптан марой, сожжен заживо сыновьями и т. д.). Но логично ожидать (если считать «Перечень» хвалебной песнью), что смерть по крайней мере норвежских конунгов могла бы быть преподнесена в более возвышенном духе. Между тем и смерть норвежских Инглингов весьма далека от героической: конунги Хальвдан и Олав (отец Рёгнвальда) умерли своей смертью, Эйстейн был убит корабельной реей, а Гудрёд – рабом его жены.

Песнь вообще скупа на величальные эпитеты (такие, как dáðgjarn «жадный на подвиги», frægðar fúss «стремящийся к славе») и на сложные поэтические обозначения князя. Большинство сложных обозначений – это композиты, построенные по продуктивным моделям (с nomina agentis в качестве основы) и принадлежащие к простейшему типу кеннингов: 3.11. menglǫtuðr (к men «гривна» и glata «ломать»), 13.3. val sœfendr (о братьях, убивших друг друга; к valr «павшие в битве» и sœfа «усыплять, убивать»), 20.7. vígfrǫmuðr (к vígr «битва» и fremja «совершать, направлять» (ср. ниже, с. 126). В одном случае композит развертывается в многочленный кеннинг с внедренным в его структуру эпитетом: 8.7. (val teins) spakfrǫmuðr (где valteinn – это «копье», а spak – «мудрый»). Но этот случай остается единичным. Напротив, мы находим немало примеров, когда двучленные композиты, во всем аналогичные вышеприведенным, относятся не к правителю, а к его воинам: 5.3. sverðberendr (к sverð «меч» и bera «нести»), sigrhafendr (к sigr «битва» и hafa «иметь») и др.

Заметим предварительно, что обозначения правителя типа «вершитель битвы» прикреплены к тем же строкам строфы (3, 7 в восьмистрочных строфах и 3, 7, 11 – в двенадцатистрочных; см. о структуре строфы ниже), что и обозначения типа «потомок Фрейра».

Кажется возможным предположить, что функция «Перечня Инглингов» состоит не в перечислении правителей (по типу тулы, но с многочисленными скальдическими «украшениями» [Vries. I, 133]) и не в героизации их смерти, а в сакрализации смерти. Говоря о сакрализации смерти в стихах Тьодольва, мы имеем в виду, как это следует из сказанного, не предполагаемую ритуальную подоплеку некоторых из них (реконструируемую специалистами в области мифологии и истории религии), а исключительно функцию песни как про изведения словесного искусства. Иначе говоря, речь идет не о реальных фактах культовой практики, которые, возможно, скрываются за текстом «Перечня», а о сакральности смерти правителя, выражаемой средствами поэтического языка. Сакральность смерти правителя из рода Инглингов в такой же степени не определяется его личными заслугами, как и его погребение в кургане. Тьодольв и сооружает такое словесное надгробие, с величайшим мастерством используя (а может быть, и создавая) необходимый для этого инструментарий. Конкретные обстоятельства смерти имеют значение прежде всего как опознавательный знак правителя, его индивидуальная эмблема.

Важнейший инструмент Тьодольва – это его стих, известный в скандинавской филологии как квидухатт. Однако между «свободным» квидухаттом Эгиля и «твердым» квидухаттом Тьодольва даже на слух больше различий, чем сходства, и историческое отношение этих форм остается неясным. Поэтому, описывая далее стих Тьодольва, мы ставим во главу угла прежде всего определение его места среди других, одноименных (т. е. также обозначаемых как «квидухатт») и иных стихотворных форм.

Сам термин «квидухатт» (kviðuháttr) – в значительной степени создание современных филологов. Как название определенной стихотворной формы он встречается в стихотворном перечне размеров Оркнейского ярла Рёгнвальда (так наз. Háttalykill – «Ключ размеров», сер. XII в.). Две строфы, сочиненные Рёгнвальдом в качестве образца этой формы, сохранились лишь во фрагментарном виде. Насколько можно судить по уцелевшим фрагментам (Skj I, 488), строфы, обозначенные как квидухатт, содержат восемь строк и членятся на полустрофы – хельминги, т. е. не отличаются в этом отношении от других скальдических размеров. Это в своей основе слогосчитающий размер, в котором чередуются трехсложные (нечетные) и четырехсложные (четные) строки. Однако в одной из четырех сохранившихся нечетных строк не три (как, например, в строке 2b.6. heiðar hvals «кита пустоши»), а четыре слога: 2b.5. blés of vísa «изрыгал (яд) на князя». Тем самым она не отличается от четных строк, таких, например, как 2b.4. skreið at vatni «уполз к воде». Схему всех четных строк в квидухатте Рёгнвальда можно понять как А-стих эпического стиха (форнюрдислага) с односложными спадами. В четных строках других стихов, относимых к квидухатту, находят и иные эддические схемы, урегулированные на силлабической основе; ср. в «Утрате сыновей»: 4.2. á enda stendr (В-стих), 6.6. ok opit standa (С-стих); в «Перечне Инглингов»: 1.8. of viða skyldi (С-стих), 4.12. glymjandi beit (E-стих). Трехсложные (нечетные) строки, соответственно, трактуются как усеченные эддические схемы. Например, строка «Перечня Инглингов» 2.1. En dagskjarr трактуется как С-стих с усеченным конечным спадом. Не остается незамеченной и бóльшая «естественность» схем квидухатта сравнительно с дротткветтными, т. е. их тесная связь с фразовым ритмом языка и отсюда – с метрическими рангами отдельных разрядов слов. В целом квидухатт определяют как размер, переходный между эддической и скальдической метрикой.

Однако эта характеристика, восходящая к «Древнегерманской метрике» Э. Зиверса [Sievers 1893, 42—44] и ориентированная на некую усредненную метрическую норму схем квидухатта, недостаточно информативна для понимания соотношения между «строгой» и «свободной» разновидностями квидухатта и места этого размера среди главных форм древнескандинавского стиха. Исходя из датировки дошедших до нас образцов квидухатта принято считать квидухатт Тьодольва первичной, своего рода эталонной формой. К этому мнению склонялся в своей докторской диссертации «Поэзия скальдов» и М. И. Стеблин-Каменский: «Kviðuháttr появляется впервые при Харальде Харфагре. Тьодольв из Хвина применил его в Ynglingatal и вслед за ним Эйвинд в аналогичной Háleygjatal. Им сочинены Noregskonunga tal (ок. 1200 г.), Hákonarkviða Стурлы, ряд отдельных вис и некоторые другие стихотворения. 〈...〉 Этот строгий размер с его правильно чередующимися короткими строчками казался, видимо, особенно подходящим для стихотворной историографии, для нанизывания сухих генеалогических или исторических сведений 〈...〉. Тем удивительнее, что этим размером написана поэма, которая представляет собой наиболее оригинальное проявление личности во всей древнескандинавской литературе, а именно Sonatorrek» [Стеблин-Каменский 1947, 112—113]. Но можно было бы найти и некоторые доводы против взгляда на «строгий» квидухатт как на первичную форму. Так, внутренняя форма самого слова kviðuháttr, т. е. «размер песней» (к kviða «песнь»), скорее позволяет думать, что он издревле употреблялся не для хранения «ученой» информации, а как размер неких повествовательных песней, сравнимых с эддическими kviður (сочиненными в форнюрдислаге; ср. [Cl-V, 363]). Несомненно, во всяком случае, что в исландских родовых сагах квидухатт и форнюрдислаг предельно сближаются и даже смешиваются в таком низовом жанре, как «квидлинги» (kviðlingar, букв. «стишки»; см. [Свердлов, 2004]).

Но проблема происхождения квидухатта и его распространения в жанровых формах скальдической поэзии остается за рамками настоящей работы. Мы можем позволить себе отметить лишь некоторые различия между «свободным» и «твердым» квидухаттом, существенные для понимания функции обеих форм. Ограничимся анализом одной схемы × —́ —́ (с акцентным стыком в конце строки), традиционно описываемой как усеченный Сстих (× —́ —́ ×). Данная схема принадлежит к числу излюбленных как у Тьодольва в его «Перечне Инглингов», так и у Эгиля – в «Утрате сыновей». Не составляет труда подобрать сходные примеры из обоих произведений, например Yt. 4.9. ok alvald «и владыку» и St 9.5. þvít alþjóð «ибо весь народ». Но тем важнее заметить, что Эгиль применяет эту схему в любой нечетной строке без различия (ср.: 4.1. Þæt ætt mín «что род мой»; 12.3. þótt ǫll þjóð «хоть весь народ»; 4.5. esa karskr maðr «не весел муж»; 1.7. né hógdrœgt «нелегко извлечь»), в то время как у Тьодольва она прикреплена к начальным строкам хельминга (четверостишия в составе строфы)[21], т. е к строкам 1, 5 в восьмистрочных строфах и 1, 5, 9 – в двенадцатистрочных. (Строки 3, 7, 11 будут обозначаться далее, соответственно, как «внутренние» нечетные строки хельминга.) Не менее важно, что у Эгиля схема × —́ —́ допускает словораздел между обеими вершинами, т. е. может строиться из трех слов (см. примеры выше), тогда как у Тьодольва ее вершины регулярно образуются компонентами цельнооформленного слова (иначе только в 2.9 и 13.5). Ср. в первых пяти строфах: 2.1. En dagskjarr «и боящийся света», 3.5. þás trollkund «когда отродье троллей», 4.1. Ok Vísburs «и Висбура», 4.5. þás meinþjóf «когда злого врага», 4.9. ok allvald «и владыку», 5.5. ok landherr «и войско страны», 5.9. þás árgjǫrn «когда жаждущее урожайного года».