Образ Плюшкина – «прорехи на человечестве», как было замечено В. Н. Топоровым, исподволь подготавливается употреблением слов решето, решетка и прореха в описании плюшкинской усадьбы [Топоров 1993, 131—132]. В. Н. Топоров особо отмечает, что трактовка данного примера не зависит от «известных сложностей, возникающих в научной этимологии», ибо «единственно действенной и актуальной в художественном тексте» является этимология “мифопоэтическая”» [Там же]. В отношении авторских произведений новой литературы это бесспорно так. Сходным образом обстоит дело и в таком ярко индивидуальном произведении, как «Утрата сыновей» скальда Эгиля Скаллагримссона: в последних ее строфах, где возникает фигура Одина, выступают из текста, частично накладываясь друг на друга и теряя отчетливые границы, слова rýnni, rúni или runni, связываемые, в зависимости от того как настроит свой взгляд исследователь, с сокровенным знанием, заветной дружбой или быстрой ездой (см. комм. к строфам 19 и 22 St в наст. изд.). В данном случае, впрочем, как мы видели, трудно с уверенностью отличить авторский замысел от искажений текста в устной традиции.

С иной проблемой приходится иметь дело лингвисту в тех случаях, когда звукосмысловые ассоциации, формирующие образ, возникают не в авторских произведениях и в пространстве данного текста, а в поэтических произведениях, восходящих к эпической традиции; когда подобные ассоциации охватывают ключевые слова культуры и регулярно воспроизводятся в традиции. Действенность подобных ассоциаций в этих случаях имеет последствия для самого существования и соотношения ассоциируемых слов в языке. Их «научная» и «мифопоэтическая» этимология уже не могут быть разведены по разным филологическим ведомствам; более того, как мы надеемся показать в дальнейшем, поведение подобных слов в языке – и, в частности, присущая им фономорфологическая неустойчивость – заставляет задаться вопросом о применимости к ним обычных приемов этимологического анализа.

Материалом настоящей работы служат слова, относящиеся к теме пира в древнеанглийском эпосе. Выбор этот, как следует заметить, в общем так же произволен, как и приведенные выше примеры из текстов Гоголя и Эгиля. Судя по предварительным наблюдениям, устойчивыми ассоциациями охватывается значительная часть традиционного «словаря культуры» в древнеанглийской и древнеисландской поэзии.

В «Беовульфе» есть две пространные сцены пира (строки 611—661 и 1008—1231). Обе они включают ряд эпизодов, или эпических тем, в смысле теории Пэрри-Лорда [Лорд 1994, 83 сл.]. Начальной темой в обоих случаях является описание самого пиршественного этикета. Перед аудиторией развертывается монументальная картина – образ незыблемости миропорядка и классический образец так называемого субстантивного стиля. И если есть в этих эпизодах внутреннее движение, то оно определяется не столько ритуальными проходами и жестами персонажей (конунг вступает в пиршественный зал, воины рассаживаются по лавам, королева обходит всех по старшинству и подносит медовые чаши), сколько средствами поэтического языка – взаимопритяжением созвучных слов. Слова эти пронизывают текст на сквозь, образуя своего рода цепочки, направленные, однако, не линейно, или построчно, а от строки к строке. Тем самым, связи о которых идет речь, не могут быть описаны как обычные аллитерационные коллокации, структурирующие строку.

Заметим также, что хотя конкретные слова цепочек могут и не совпадать в обоих эпизодах, сами цепочки остаются теми же, т. е. определяются устойчивыми звукосмысловыми связями составляющих их слов. В эпизодах, открывающих сцену пира, отчетливо выделяются три цепочки.

Приведя эпизоды полностью, мы убедимся, что ассоциативные цепочки образуют смысловые доминанты темы пира (symbel), задающие ее семантическую интригу.

I.

615

620

625

Тогда благородная жена / чашу поднесла // сперва Восточных Данов / стражу, // пожелала ему радости / на сем «приятии пива», // любимцу людей; / он с отрадой приял // пир и пиршественную чашу, / отважный конунг. // Обошла тогда / жена Хельмингов // старых и молодых дружинников, / никого не минуя, // драгоценный сосуд поднесла, / пока не настало урочное время, // и она Беовульфу, / кольцеукрашенная жена // духом превосходная, / медовую чашу поднесла; // приветствовала вождя геатов, / Господа благодарила, // премудрословная, / что ей счастье выпало, // и она от кого-либо / из вождей могла ожидать // избавления от злодеяний. / Он ту чашу приял...

II.

1008

1015

Настало урочное время и срок, // когда к палатам направился / Хальвдана сын; // хотел сам конунг / пиром править. // Не слышал я, / чтобы когда-либо больше народа // вокруг кольцедарителя / и лучше выступало. // Расселись по лавам / славные, // изобилию радовались; / как должно прияли // многие чаши медовые / родичи те // храбросердые / в палатах высоких, // Хродгар и Хродульф. / Хеорот был // друзьями заполнен; / никакого предательства // великие Скюльдинги / в те времена не совершали. // Вручил тогда Беовульфу / сын Хальфдана // стяг золотой / в награду за победу, // изукрашенное знамя, / шлем и кольчугу; // прославленный меч, / как многие видели, // пронесли перед героем. / Беовульф приял / чашу в палатах.