Но что, кроме самого общего созвучия, объединяет выделенные слова в *TE(N)K– и *SEL-цепочках (третья цепочка не представляет проблемы и может быть отнесена на периферию нашего рассуждения)? Некоторые слова, их составляющие, весьма различны по значению (например, sele «палаты» и sēl, сравн. ст. «лучше»; þicgan «принимать» и geþungen «превосходный»). Я. де Фрис, правда, пытался связать семантически дисл. salr, да. sele и т. д. «палаты» (к о.г. *saliz «огороженное пространство»?) и дисл. selja, да. sellan «передавать, вручать» (<«приносить в жертву»?); ср. гот. saljan «приносить в жертву», но идея эта была встречена скептически (ср. [Vr, 461, 469; L, 294]).

В самом деле, та звукосмысловая связь слов, о которой идет речь, – это не заранее данный факт словаря и материал для «научного» этимологического анализа. Она обнаруживает себя в воспроизводимых контекстах (в нашем случае эпическая тема пир) и в отношении к концепту пира, если принять в расчет не только синтагматику эпического текста, но и соответствующую ей культурную парадигму. Обиходная семантика слов (sellan «передавать, вручать /любой объект/», þicgan «принимать /любой объект/») уступает при этом место тому социально значимому смыслу, который и позволяет говорить о данных словах как о словах культуры. Более того, слова наших трех цепочек по существу формируют и исчерпывают германский концепт пира в его базовых признаках. В самом деле, чтó есть пир, как не «совместная трапеза, совершаемая в палатах (sele), приуроченная к благоприятному времени (sǣl) и состоящая в том, что превосходные (geþun gen) хозяева наделяют гостей благами (sellan), а гости принимают (þicgan) эти блага (fyllo, ful) к вящему процветанию (þēon) всего социума»? Легко убедиться, что это определение, материалом для которого целиком послужили слова цепочек, вполне согласуется с тем, что пишут о роли пиров в германском обществе историки средневековой культуры; ср. [Гуревич 1984, 239 сл.].

Пример этот, заметим к слову, наглядно показывает, что культурные концепты едва ли могут пониматься как некая абстрактная данность, «кодируемая» единицами языка. Их воспроизведение и актуализация в текстах свидетельствуют об архаической нерасчлененности рациональной и художественной (т. е. всегда эмоциональной) форм познания. К эпическим текстам целиком применимы слова И. М. Дьяконова о языковых механизмах мифотворчества: «Приведенные семантические ассоциации весьма подобны возникающим в художественном творчестве, и не случайно, конечно, мы не могли избегнуть терминологии, заимствованной из области поэтики. В этом нет ничего удивительного: в искусстве, так же как в древнем языке и в мифе, обобщение достигается не через абстракцию, а через конкретное и отдельное, лишь бы оно было характерно и способствовало возникновению нужного обобщающего впечатления» [Дьяконов 1990, 43].

Необходимо, наконец, обратить внимание и на еще одно обстоятельство, затрагивающее тему пира, но оставшееся за пределами приведенных выше эпизодов. Оба эпизода запечатлели вершинные моменты пира – торжественный выход королевы (612. / Ēode Wealhþēow forð) и короля (1008– 1009. / þā wæs sæl ond mæl, // þæt tō healle gang / Healfde nes sunu), подношение пиршественной чаши (624) и золоченого стяга (1020—1021). Это парадная и позитивная сторона пира. Но не забудем, что первому эпизоду непосредственно предшествует пространная сцена перебранки Беовульфа и Унферта (дружинник Хродгара, своего рода антигерой первой части поэмы). А непосредственно за вторым эпизодом следует так называемый Финнсбургский эпизод – исполняемая сказителем песнь о распре между фризами и данами, разгоревшейся на пиру в палатах короля фризов Финна и стоившей жизни главным ее участникам (1063—1159). Финнсбургский эпизод, вклинивающийся в сцену пира в Хеороте, бросает и на нее драматический от свет. От внимания исследователей не укрылось, что сцена эта содержит намеки на непрочность мира в самом доме Скюльдингов. Насколько можно понять из этих намеков, после смерти Хродгара его племянник Хродульф (знаменитый Хрольв Краки скандинавской традиции) силой захватит датский престол, лишив наследства, а может быть, и жизни сыновей Хродгара и Веальхтеов. В строках 1164– 1165 сказано: «Был тогда еще их род сплочен, // один другому верен». В приведенном же выше эпизоде поэт соединяет Хродгара и Хродульфа парной формулой (1017), но затем следует многозначительный комментарий: «В те времена (þenden) не совершали предательств великие Скюльдинги». Наконец, за обеими сценами пира следуют, оправдывая известную формулу wōp efter wiste «плач после пира», кровавые сцены нападения на Хеорот чудовищ – Гренделя и его матери.

Пир амбивалентен в германской культуре (конечно, не только в ней). Будучи искони связан с жертвоприношением (см. [Bauschatz 1978; Blumenstengel 1964]), он соседствует с убийством и смертью. В то же время сам пир чреват спором, т. е. разъединением пирующих на две стороны или партии. Спор может отводиться в безопасное русло, принимая форму ритуализованного увеселения – «сравнения мужей» (ср. спор Беовульфа и Унферта; перебранки на пирах хорошо известны из скандинавской традиции). Но он может перерастать и в распрю. Пир и спор/распря – это, таким образом, два взаимосвязанных аспекта социальных отношений, две силы, выполняющие важнейшую роль в самой организации общества (о конструктивной роли распри в древней Исландии см. [Byock 1982]).

Взаимосвязь эта имеет коррелят и в TE(N)K-цепочке. За пределами темы пира данная цепочка находит продолжение в нескольких других словах, самое важное из которых – þing «народное собрание», «(судебное) дело, спор», «вещь». В «Беовульфе» данное слово встречается во втором из названных значений, отсылая именно к спору, тяжбе сторон; ср. комм. Клейбера к строке 409. / mē wearð Grendles þing: «“the affair of Grendel”, with the subaudition of “case”, “dispute”» [Klaeber 1950, 142] и к строкам 424b—426. ond nū wið Grendel sceal, // wið þām āglæcan / āna gehēgan // ðing wið þyrse: «“hold a meeting”, “settle the dispute”, “fight the case out”. A legal term applied to battle» [Ibid., 143]. Спор имеет два исхода, оканчиваясь битвой либо договором. Ситуация договора обозначается глаголом þingian: 470. Siþþan þā fǣhðe / fēo þingode «После того я распрю за выкуп (деньги) уладил» (ср. также 156, 1843); сюда же относится и существительное geþinge, обозначающее условия договора (1085) и его исход: 397—398. Lǣtað hildebord / hēr onbīdan, // ... / worda geþinges «Пусть щиты здесь дожидаются исхода беседы». К данной цепочке может быть отнесено и слово þengel «князь» (1507).

Подобные семантические построения остались бы, однако, в большой степени гадательными, если бы родство слов в цепочках (совершенно независимое, как следует повторить, от их научной этимологии, т. е. от того, что думают об историческом отношении этих слов компаративисты; см. об этом ниже) не подтверждалось на фономорфологическом уровне. Этот момент требует особого нашего внимания. Речь идет – по крайней мере в ряде случаев – не об исконных фономорфологических отношениях, возникающих на почве самих германских языков или в еще более узком (западногерманском, древнеанглийском) ареале. Язык, как можно убедиться, пускает в ход все свои ресурсы, чтобы сплотить слова в цепочках, т. е. объединить их регулярными фономорфологически ми моделями. В качестве главного из этих языковых механизмов выступает словообразовательная и грамматическая вариативность. Варианты служат соединению звеньев цепочек и расшатывают сами границы слов, способствуя их отождествлению в отдельных звеньях, т. е. непрерывности переходов от одного слова к другому. Следует при этом иметь в виду, что словообразовательная и фономорфологическая вариативность, вообще говоря, мало характерна для древнеанглийского поэтического языка, в высокой степени нормализованного. Иначе говоря, замечательная пластичность такого существительного, как sele, -i-, м. р./ sæl, -а-, ср. р. / sæld, -ō-, ср. р. «палаты», или такого глагола, как þēon «процветать, иметь удачу» (см. ниже), – это их индивидуальная особенность, отражающая, как можно думать, их функциональные связи внутри цепочек.