Мартин также заметил, что леди Джоанна мягко поставила сэра Обри на место.

«Так, красавица, именно так, — мысленно подбодрил он ее. — Чем холоднее станут ваши отношения, тем скорее я тебя заполучу».

И хотя спустя некоторое время супруги покинули трапезный покой вместе, но разошлись в разные стороны еще до того, как за ними захлопнулась тяжелая дверь.

Мартин вышел проводить Иосифа, и в одной из галерей тот неожиданно проговорил с легкой грустью:

— А ведь она славная девушка, эта англичанка…

— Но до нашей Руфи ей все же далеко. — Мартин тотчас догадался, чем вызвано уныние приятеля. Он был совсем не прочь потолковать с Иосифом о его сестре, но тот, сославшись на усталость, вскоре ушел к себе.

Уже стемнело, на крепостных стенах сменялась стража, свободные от караула воины готовились отойти ко сну. Но Мартину не спалось. Он спустился в залитый лунным светом крепостной двор и остановился у башни, где находились покои, отведенные леди Джоанне.

Молодая женщина тоже не спешила гасить свечу, стоявшую на подставке у кушетки, покрытой лохматыми овчинами. Несмотря на все пережитое, на душе у нее было хорошо. И, если уж быть до конца честной с собой, приходилось признать, что ей необыкновенно приятно внимание мужественного и пригожего рыцаря.

— Годит! — Джоанна окликнула уже похрапывавшую в углу камеристку. — Годит, а ведь ты права: он и впрямь хорош. И даже эта странноватая улыбка его не портит…

Служанка что-то невнятно пробормотала во сне. Саннивы в покое не было: она испросила у госпожи разрешение на свидание со своим женихом — рыжим оруженосцем госпитальера. Джоанна не стала препятствовать, тем более что Эйрик повел себя благородно, не отвергнув девушку после того, как она побывала в лапах у разбойников. Когда же и бегать на свидания, если не в такую дивную лунную ночь!

Джоанна в одной рубашке подошла к окну и распахнула ставень.

Ночь и впрямь была восхитительна. В крепости и ее окрестностях царила тишина, казавшаяся еще более глубокой от трелей бесчисленных сверчков и цикад. По верху крепостной стены неторопливо двигалась тень часового с длинным копьем, а выше раскинулся густо-синий бархат неба с мириадами звезд и сияющим меж ними ликом луны. Ее лучи озаряли далекие гряды холмов, стройные копья тополей, зубцы на крепостной стене и пустынный двор, вымощенный плитами известняка.

Однако двор оказался вовсе не пустым. Джоанна беззвучно ахнула, заметив внизу мужской силуэт в длинном черном одеянии. Рыцарь стоял прямо под ее окном, и его лицо было обращено к ней. Давно ли он здесь? Чего ждет?

Джоанна поспешно натянула на плечо сползшую сорочку и попятилась. И все же не удержалась и еще раз осторожно выглянула из-за ставня. Мартин д'Анэ по-прежнему пристально смотрел на ее окно.

Она мигом улеглась и натянула на голову покрывало, сердце ее колотилось. Чепуха, пусть себе стоит сколько угодно. Разве он имеет право на что-то надеяться? Годит давно говорит, что он не сводит с нее глаз. Может ли мужчина оскорбить женщину взглядом? В особенности ночью, стоя у ее башни?.. О таких вещах обычно поют в любовных кансонах, Джоанна сама не раз пела об этом, а теперь приходится признать, что его внимание волнует ее куда сильнее, чем она могла представить.

Хуже всего, что от этого где-то в самой глубине ее существа просыпается то неистовое возбуждение, которое ее муж именует «бесстыдством» и которое его пугает. Обри дал обет целомудрия, тем самым как бы вынуждая и ее последовать его возвышенному порыву. Возможно, он прав и ей, Джоанне, тоже пора избавиться от греховных помыслов… Но как? Как, если в эту минуту она думает вовсе не о супруге, а ее сердце бьется все сильнее и сильнее, по телу пробегает легкая дрожь, а бедра тяжелеют и наливаются темной медовой сладостью…

Мартин д'Анэ… Безупречно красивый, смелый, учтивый. Но он — орденский брат, и думать о нем как о мужчине, возлюбленном, — все равно что грезить о монахе. Однако на монаха этот голубоглазый рыцарь вовсе не похож. И вот что еще странно: совсем недавно, в пустыне, когда она, измучившись, засыпала среди камней, а госпитальер укрывал ее от ночного холода своим плащом, она не обращала на это никакого внимания. Пережитые опасности, плен, разочарование в Обри, усталость, неизвестность впереди — все это лишало ее сил.

Что же случилось, если сейчас, ворочаясь на узкой кушетке, она не может думать ни о ком другом, кроме стоящего под ее окном рыцаря в темном одеянии, и ее тело откликается этим мыслям, как струна прикосновениям пальцев музыканта?

В углу храпела Годит, за стеной спали слуги, сопровождавшие ее в пути от самого Незерби, Саннива все не возвращалась, и Джоанна могла без помех предаться тому, что иногда позволяла себе, когда греховное напряжение становилось совсем уже невыносимым. Сдерживая горячее дыхание, она нащупала внизу, где сходятся бедра, особенно чувствительное местечко, и принялась его поглаживать. Ее дыхание стало сбиваться, но желанная разрядка все не наступала. Рукоблудие — так называют этот грех священники, считая его особенно пагубным… Джоанна гнала от себя эти мысли, напряжение росло, и наконец ее тело судорожно изогнулось. В какой-то миг она представила, что это делает с ней Мартин, и едва не всхлипнула — настолько обострились все чувства. Всего через несколько мгновений бедра ее сжались, по телу прокатилась волна дрожи, а низ живота словно затопило горячим медом.

Она едва сдержала крик — и откинулась на изголовье, все еще бурно дыша.

«Об этом никто не узнает, — думала она, сворачиваясь калачиком на жесткой кушетке. — Никто. А завтра я сама все забуду…»

Утром Мартин, Эйрик и Сабир собрались неподалеку от крепости в тени старой смоковницы. Сабир сообщил, что за это время он успел объехать окрестности и убедился, что они могут продолжать путь.

— Нет, — резко возразил Мартин. — Дождемся, пока вернутся воины парафилакса. Я понимаю, что нам троим, Сабир, опасаться нечего, но с нами Иосиф, и жизнью сына Ашера бен Соломона мы не должны рисковать. Рана капитана Дрого еще не закрылась, он нуждается в покое, а леди Джоанна ни за что не согласится оставить его здесь — как я убедился, она очень ценит своих людей.

— Пусть так, — едва заметно кивнул Сабир, однако его темные глаза остро блеснули из-под чалмы. — Не стоит только забывать, что пока мы медлим, крестоносные рати продолжают осаждать Акру, и если город падет… Аллах свидетель, мы должны поспешить, иначе твоя игра с сестрой маршала ордена Храма уже не будет стоить выеденного яйца. Если же эта гурия с глазами, как фиалки, так манит тебя, возьми ее прямо сейчас. Ромеи это проглотят, а ее мужа я могу прирезать, если он попытается помешать.

— Мы не должны так действовать, — вмешался Эйрик.

Мартин также возразил: если он силой принудит сестру маршала храмовников к связи, это приведет де Шампера в неописуемую ярость, и ни о каких договоренностях с ним больше не будет и речи. Ашер бен Соломон, разрабатывая свой план, имел в виду совсем иное: не насилие, а добровольную уступку со стороны леди Джоанны, которая должна быть замечена теми, кто сможет подтвердить слухи об этом. В этой глуши таких людей нет. Следовательно, все должно произойти там, где немало рыцарей и знатных франков — тех, чье слово имеет вес.

Но Сабира и это не удовлетворило.

— Если тебе, Мартин, так не терпится выполнить самую приятную часть плана нашего господина, — хмурясь, проговорил он, — то, клянусь тюрбаном Пророка, я сам отправлюсь в Акру и попытаюсь спасти госпожу Сарру!

— Нет! — отрезал Мартин. — Этого не будет. В одиночку ты не справишься и, скорее всего, погибнешь, угодив в лапы крестоносцев. Если бы все обстояло так просто и зависело только от храбрости и воинского мастерства, наш покровитель в самом деле послал бы тебя. Но он вверил это дело мне, и тебе придется подчиниться.

Отстранив Эйрика, насмешливо наблюдавшего за их перепалкой, рыцарь направился к воротам крепости. Он хорошо знал Сабира, который всегда предпочитал действовать самостоятельно. Но ему были известны и сроки, о которых шла речь у них с Ашером бен Соломоном. Тот был совершенно уверен, что Акра не будет взята до тех пор, пока под ее стенами не появится свежее войско из Европы. И, судя по всему, это время еще не пришло.