Но все уступки мало удовлетворили шляхетство, так как это были пустые слова, а не юридические положения.

Шведский дипломат Дитмер об этих событиях следующим образом доносил своему правительству: «Так как члены Совета хотят удержать одни всю власть, то существует сильное недовольство среди дворянства по этому поводу… К чему все приведет, нельзя еще сказать с уверенностью. Но я боюсь, что вследствие возникшего разногласия все пойдет обратным ходом и императрица сохранит самодержавие». Такой же исход предсказывал в своих донесениях Маньян и де-Лира. Так и случилось в действительности.

Еще в конце января Дитмер сообщал своему правительству, что «уже существует партия, которая стремится к сохранению самодержавия» и которая «ждет только прибытия императрицы, чтобы обнаружить свои намерения, которые теперь держит про себя». Душой этой партии были Остерман и Феофан Прокопович. Упрочение власти в руках родовой знати грозила Остерману потерей положения и даже высылкой из России, так как он знал о нерасположении конституционалистов к иноземцам (иностранцы устранялись от участия в управлении, и только для Остермана было сделано исключение). Феофан Прокопович был принципиальным противником ограничения самодержавной власти. Остерман и Феофан Прокопович нашли себе много сторонников среди шляхты и духовенства. Несмотря на все меры, принятые с целью изолировать императрицу от влияния Остермана и его единомышленников, сторонники самодержавия ухитрились дать ей знать о себе. Сама Анна Иоанновна вообще не была расположена к аристократическим планам верховников. При отсутствии полного единства и при нерешительности действий планы верховников рухнули.

Падение дела конституционалистов началось еще раньше приезда императрицы в Москву. Духовенство на своих богослужениях стало поминать Анну самодержавной, и Верховный Тайный Совет не решился запретить этого, так как не опубликован был манифест о восшествии Анны на престол с ограничениями. Признан был сам факт восшествия Анны на престол, и по традиции она должна была поминаться самодержавной. Затем, Верховный Тайный Совет не осмелился преподнести государыне формулу присяги, выработанную Голицыным. Свою нерешительность в данном случае Совет оправдывал тем, что народ счел бы власть Анны ограниченной верховниками, если бы он опубликовал об этом ограничении раньше приезда императрицы в Москву. Но и после приезда Анны действия верховников не сделались более решительными. Верховники ожидали, что инициатива обнародования этой формулы будет исходить от императрицы, а она не только откладывала опубликование манифеста, но не стеснялась действовать и вопреки пунктам, как самодержавная императрица. Когда она подъезжала к Москве и остановилась во Всесвятском, ей пришлось принимать батальон преображенцев и отряд кавалергардов. Анна, позабыв о пунктах, объявила себя полковником Преображенского полка и капитаном кавалергардов, что было принято полками с радостью и удовольствием. Назначая себя полковником, Анна Иоанновна резко нарушала один из подписанных ею пунктов (четвертый).

Когда императрица прибыла в Москву, верховники преподнесли ей коротенькую формулу присяги, по которой поданные «обязывались приносить присягу государыне и государству и обещали охранять пользу и благополучие»; ничего прежнего в присяге не осталось. Итак, слабость верховников обнаружилась в полной мере, а их противники действовали все решительнее и смелее. «Некоторые наиболее хитрые люди из духовенства, — писал Маньян, — делали всякие усилия, чтобы восстановить мелкое дворянство против Верховного Совета, главных членов которого изображали злодеями, желавшими изменить форму правления только для того, чтобы самим завладеть верховной властью, вследствие чего рабское положение шляхетства стало бы еще невыносимее, чем при сохранении самодержавия государыни». Маньян намекает на Феофана Прокоповича. И действительно, Феофан в публичных проповедях громил верховников: он говорил, что князь Василий Лукич Долгорукий, «как бы некий дракон охраняет императрицу неприступную, что „без воли его она ни в чем не вольна и неизвестно, жива ли — а если жива, то насилу дышит“, что „оные тираны имеют государыню за тень государыни, а между тем злейшее нечто помышляют, чего другим и догадываться нельзя“». Остерман со своей стороны старался внушить императрице, что она занимает престол по праву рождения и может отказаться от кондиций. Кроме того, Остерман агитировал в армии через князя Салтыкова и других. Ввиду этой агитации князь Голицын сделал попытку сближения с конституционной партией шляхетства, Верховный Тайный Совет выбрал те места голицынской присяги, которые походили на уступки шляхетству и приложили последнему этот акт к подписи, но собрали только 97 подписей. Остерман успел склонить на свою сторону даже князя Черкасского; он указывал ему, что шляхетство скорее все получит от императрицы, чем от Совета; стоит только попросить уничтожить Верховный Тайный Совет, восстановить Сенат и дозволить шляхетству выработать общий план государственных преобразований. Так действовал Остерман, руководясь принципом: divide et impera [13]. В частных собраниях шляхетство и решило обратиться к императрице.

25 февраля состоялся торжественный прием шляхетства у императрицы. Князь Черкасский подал ей челобитную, благодарил за подписание пунктов и просил разрешить им сочинить новую форму государственного управления. Эта челобитная на первых порах очень изумила Анну Иоанновну. От Остермана она слышала, что шляхетство хочет восстановления самодержавия, а ей пришлось выслушать прошение об организации учредительного собрания. Изумлены были и сторонники самодержавия, особенно гвардейское офицерство, которое также думало, что шляхетство будет просить о восстановлении самодержавия. Когда князь Черкасский прочитал челобитную, из среды гвардейского офицерства послышались голоса, что нужно просить о восстановлении самодержавия. Им возражали; начался шум. Тогда кн. В. Л. Долгорукий обратился к князю Черкасскому с вопросом: «Кто вам позволил присвоить себе законодательную власть?» Князь Черкасский отвечал: «Государыня вами обманута, вы уверяли ее, что кондиции писаны с согласия всех чинов, а это было сделано без нашего ведома и участия». Гнев вырвал из уст князя Черкасского слова, которых он не сказал бы, подумав. Князь Долгорукий обратился к Анне, советуя ей удалиться в кабинет и там обсудить прошение шляхетства. В аудиенц-зале волнение возрастало; Анна, не зная, что делать, испугалась за свою жизнь; в решительную минуту Екатерина Ивановна (герцогиня Мекленбургская) бросилась к Анне с пером и чернилами и просила подписать челобитную шляхетства. Подписав челобитную, Анна Иоанновна воротила ее шляхетству и велела снова обсудить и в тот же день сообщить ей свое решение. Конституционалисты удалились в другую залу, верховники были приглашены на обед, а гвардейские офицеры дали полную волю своему негодованию. «Мы не хотим, — говорили они, — чтобы государыне предписывали законы; она должна быть такой же самодержавной, как ее предки». Когда Анна вышла к офицерам, они бросились к ее ногам, крича, что готовы пожертвовать за нее жизнью, но не потерпят ее злодеев. Сцена кончилась тем, что офицеры во главе с Салтыковым приветствовали Анну, как самодержавную императрицу.

После этого и конституционалистам ничего не оставалось делать, как просить Анну «принять самодержавство» и уничтожить подписанные пункты. Но шляхетство не отказалось от всех своих требований и в челобитной просило вместо Верховного Совета и Высокого Сената сочинить один правительствующий Сенат из 21 персоны, а в Сенат и на высшие государственные должности повелеть выбрать шляхетству баллотированием; конституционалисты отказались от ограничения самодержавия, но просили, чтобы новая форма правления была выработана согласно их челобитной. Челобитная вручена была Анне князем Трубецким. Выслушав ее, Анна обратилась к членам Верховного Тайного Совета с вопросом: «Согласны ли, чтобы я приняла предлагаемое мне моим народом?» Верховники молча наклонили головы. Тогда Анна послала за пунктами и своим письмом в канцелярию Совета, «и те пункты ее величество при всем народе изволила, приняв, разодрать». Таков финал «затейки» 1730 года.