Еще труднее был крестьянский вопрос. Екатерина сама писала: „Крестьянский вопрос очень труден, где ни начнешь трогать, нигде не поддается“. Не удивительно поэтому, что Екатерина откладывала его разрешение; она делала это тем спокойнее, что со всех сторон получала советы быть осмотрительной.
Так советовал ей Поленов, искренне желавший счастья крестьянам, то же она слышала и от западных писателей. Вот что, например, писал Руссо: „Освобождение крестьян в Польше — великое и прекрасное дело, но очень опасное, и за него нельзя браться опрометчиво. Есть необходимость сначала сделать их достойными свободы, нельзя освобождать тело ранее души“.
Вот что слышала Екатерина с Запада: это ведь поддержка колеблющаяся и нерешительная.
Но всякая нерешительность, если она длительная, превращается в желание поддерживать status quo [116]. Не решаясь издать сельские законы, Екатерина мало-помалу примирялась с крепостным правом, а отсюда легко было перейти и к его защите. Вообще надо сказать, что несмотря на свои гуманные стремления Екатерина всегда была готова защищать существующий порядок, если только задевалось ее личное самолюбие. Екатерина хотела быть всегда умнее всех, благосклонно слушала тех, кто подпевал ей и говорил с улыбкой на устах, но не любила слушать тех, кто говорил самостоятельно. Упаси Бог, если бы кто, помимо нее самой, указал на какой-нибудь недостаток, хотя сама она и сознавала его.
В 1768 году, когда Екатерина всего решительнее была настроена против крепостного права, появилась известная нам уже книга аббата Шарля д'Отрош „Путешествие в Сибирь“. Тут в густых красках описывалась нищета, бедственное и угнетенное положение русских крестьян. В споем ответе Екатерина писала резко: „Мнимая нищета не существует; русские крестьяне во сто раз живут достаточнее, чем французские: они знают, сколько и за что они платят, а ваши крестьяне питаются каштанами и не знают даже числа всех повинностей, которые лежат ни них“. „Хорошее или дурное обращение с прислугой зависит от хорошей или дурной нравственности“.
Раз Дидро в своем письме предложил Екатерине неосторожный вопрос: какие земельные отношения существуют между владельцами и рабами? На это Екатерина ему строго отвечала: „Не существует условий между владельцами и крестьянами, но каждый хозяин побережет свою корову, чтобы она лучше доилась. Когда нет закона, то в ту же самую минуту начинает действовать естественное право, и порядок от этого не хуже, ибо тогда вещи текут сообразно существу своему“. Это было писано в 1773 году, во время Пугачевского бунта.
Екатерина имела такой ум, который мог обманывать ее саму, найти всему оправдание и усыпить совесть, К началу 80-х годов Екатерина стала примиряться с крепостным правом, на это указывает прикрепление малороссийских крестьян.
Указом 1783 года малороссийские крестьяне в своем положении были приравнены к великорусским крестьянам: значит, положение великорусских крестьян Екатерина стала считать нормальным. В 1783 году малороссийские крестьяне сделались крепостными в губерниях Киевской, Черниговской и Новгород-Северской, то есть в тех, которые составляли так называемую „гетманщину“, находившуюся раньше под управлением гетмана Разумовского. А в другой части Малороссии, в так называемой Слободской Украине (губернии Харьковская и Воронежская), крестьяне были прикреплены еще в первую половину царствования Екатерины: указом 1765 года все крестьяне, жившие на частных землях, были признаны частновладельческими и переходы их были запрещены.
Эта перемена отразилась и в литературе. Еще в „Недоросле“ (1773) предавались осмеянию жестокость и тиранство помещиков, но мрачность красок смягчалась присутствием добродетельного чиновника и восхвалением наместника, укротившего жестоких помещиков. После „Недоросля“ обличения крепостного права становятся бледнее, крестьянский быт изображается мягче, нередко попадаются даже утешения крепостному, вроде следующего: „Бог восхотел, чтобы ты был слугою. Радуйся, ибо Божие желание благо есть, и тебе лучше быть слугою, чем свободным“. Некоторые авторы, изображая крепостных, спешат прибавить, что сила просвещения смягчает нравы.
Только в виде исключения попадаются произведения, рисующие крестьянский быт мрачными, безотрадными красками. В этом отношении интересно „Письмо к другу“ неизвестного автора-женщины, появившееся в „Покоющемся Трудолюбце“ в 1785 году. Сюда же относится знаменитое сочинение А Н. Радищева „Путешествие из Петербурга в Москву“, появившееся в 1779 году Радищев не ограничился указанием на отдельные факты, а сделал известные обобщения и указал на тот вред, который приносит всему государству крепостное право. Припоминая основное желание автора Наказа доставить блаженство всем, Радищев говорит, что нельзя назвать блаженной ту страну, где две трети населения лишены прав и как бы мертвы для закона, где 100 человек живут в роскоши, а 1000 работают на них и не имеет ни собственности, ни крова, где бы укрыться от зноя и мороза. От крепостного права страдают не только крепостные, но и все государство. Рабство приносит более вреда, чем нашествие неприятелей: последнее всегда случайное и часто мгновенное, тогда как первое губит долгое время и рабов, и господ, родит робость, раболепие, гордость и другие пороки. Наконец, рабство опасно. „Не видите ли, любезные наши сограждане, коликая нам предстоит гибель, в коликой мы вращаемся опасности. Поток, загражденный в стремлении своем, тем сильнее становится, чем тверже находит противустоянне. Прорвав оплот одиножды, ничто уже ему в разлитии его противиться поможет. Таковы суть братия наши, в узах нами содержимые. Ждут случая и часа. Колокол ударит. И се пагуба зверства разливается быстротечно. Смерть и пожигание нам будет посул за нашу суровость и бесчеловечие. И чем медленнее и упорнее мы были в разрешении их уз, тем стремительнее они будут в мщении своем. Нот что предстоит нам, вот чего нам ожидать должно“. Затем Радищев указывал на бунт рабов в Риме, на восстание илотов, на недавний Пугачевский бунт; во избежание большего зла Радищев предлагает помещикам приступить к освобождению крестьян. Освобождать их он предлагает постепенно: объявить, что взятые в дворовые получают свободу, затем разрешить крестьянам свободно вступать в брак, потом дать им собственность и гражданские права. Собственность крестьяне должны иметь как движимую, так и недвижимую; одновременно они должны получить право судиться равными себе в расправах выборными судьями, и тогда настанет время совершенного уничтожения рабства.
Таковы планы, нарисованные Радищевым, но он сам не верит в их выполнение, он не ждет, чтобы помещики увидели необходимость освобождения крестьян и поэтому он ждет освобождения от тягостей только от самих порабощенных. Это он поясняет следующим образом: „Крестьянин мертв, но он будет жив, если того восхощет“; иными словами, только стремление масс, только крестьянская революция может прекратить крепостное право. Но если только революция может уничтожить крепостное право, то зачем же подавать какие бы то ни было советы. Дело в том, что Радищев верит и в другие силы — в просвещение, в разум, которые могут раскрыть помещикам их заблуждение.
Это „Путешествие из Петербурга в Москву“ задело самолюбие Екатерины, оно попало ей не в бровь, а прямо в глаз. Екатерина любила похвалу даже с излишком и привыкла слушать истину, говоримую с улыбкой на устах. В книге Радищева она встретилась с такой свободой речи и критики; от которой давно уже отвыкла, и вдобавок ее терзал призрак революции и она с опаской вглядывалась в настроение русского общества. Прочитав 30 страниц, Екатерина написала: „Намерение сей книги в каждой странице видно. Сочинитель наполнен французским заблуждением, он ищет умаление власти и приведение крестьян в непослушание“. На полях книги Екатерина делала следующие замечания: „начинает прежалобно“… „всем известно, что нет лучшего житья, как у хорошего помещика“… „клонится к возмущению крестьян“. А на увещание освободить рабов она сделала следующее ироническое замечание: „Уговаривает помещиков освободить крестьян, да никто не послушает“.