Увидев свою побитую возлюбленную Эсмеральду, Шайтанов обезумел. Раскрыв клюв в беззвучном крике, он высоко подпрыгнул, растопырил руки и, сжав в воздухе кулаки, выставил в сторону мутантов в чёрной форме пики на мизинцах. Попугай, именуемый когда-то Вирром, бескрылой смертью завис в воздухе, перед тем как обрушиться на офицеров и проткнуть им шеи. Арафаилов и Нуаре отпрыгнули в стороны. Иблис в падении проскрёб пиками по полу, сделал выпад правой рукой в сторону наклонившегося Фара, затем попытался снизу поддеть на оба острия живот оленя. Тот широко расставил ноги, ударив попугая по рукам корпусом автомата и, мотнув в наклоне головой, вонзил кончик одного из своих ветвистых рогов под расширяющиеся к животу рёбра орнитоида. Шайтанов вскрикнул, в этот миг Бао, отшвырнув Эсмер к одному из гобеленов, ударил прикладом своего короткого автомата в низ спины, по торчащему позвоночнику птицы. Попугая выгнуло, Нуаре оттолкнул его от себя, что позволило отошедшему чуть в сторону Абдельджаффару прицелиться и дважды выстрелить. Первая пуля попала в шею, вторая в ухо. Иблис Шайтанов покачнулся и обмяк, распластавшись по полу.

Эсмер пришла в себя как раз в миг смерти любимого. Она поползла вперёд, к расползающейся под головой попугая лужей крови, но коренастая красноголовая рептилия снова отшвырнула её к стене. Она села под вышитыми на буром полотне горящими башнями, всхлипывая и утирая слёзы с ожогов на лице. Эсэсбешники опустили оружие и разошлись по залу, осматривая его на наличие новых сюрпризов. Арафаилов скучающе разглядывал статую, Нуаре, округляя большие оленьи губы и дуя на пламя, потушил горелки и указал Чжуну на девушку: мол, доделывай!

— Зачем было делать ему так больно, а? Вы всех их так убили? Магу, Гогу с Ткачихой, послушников? Какие же вы жестокие, а! — обвиняющим тоном произнесла Шайтанова.

— А сжигать заживо не жестко? — усмехнулся шинизавр, вставляя в автомат новую обойму.

— Мы священников не сжигали, это нас подставили, чтобы вас натравить! — Но по ледяным взглядам обернувшихся к ней мутантов, Эсмер поняла, что этот факт для них секрет Полишинеля.

— А детишки? А? — Видимо майор Нуаре даже в такой ситуации искал официальный повод.

— Вы не понимаете! Огонь это истинная жизнь, а не жалкое тепло, заключённое в грязную оболочку! Все мы состоим из пламени, но мы заперты в своих телах, и лишь Пылающий Хаос умеет скидывать с себя бренные одеяния и вновь облачаться в них! — проповедовала она с жаром.

— Почему он рептилоид, этот ваш…? — с улыбкой спросил Арафаилов, указав на статую.

— Остророгий видел его таким, да и неважно это! Огонь воплощается в разных обличиях! А детёнышам мы больно не делали, нет! — замотала головой Эсмер. — Они приобщались к Единому Жару опьянёнными, под препаратами. У меня не могло быть своих детей, и я любила их, как мать. Мы не причиняя страданий приобщили их к Чистоте, пока этот испорченный мир не извратил их, не заставил верить лишь в глупое собственное «Я»! — В голосе этой фанатки действительно чувствовалось любовь.

— А своих бы ты тоже сожгла? — прошипел Бао, наставляя на неё дуло автомата.

— Новорождёнными! — произнесла Эсмер, с вызовом глядя ему в глаза с выражением то ли истиной веры, то ли глубокого безумия.

Для старшины, как для любящего отца, это утверждение было достаточным поводом не желать ей лёгкой смерти. Опустив автомат, он всадил три пули под пояс её красных штанов, разворотив промежность. Офицеры спускались по залитой светом лестнице под её затихающие крики.

В коридоре Управления возле 37го кабинета бродил какой-то молодой лейтенантик ближневосточной наружности. Чёрные волосы худощавого человека были коротко подстрижены, на висках и затылке выбрит затейливый узор. Ни разу не стиранные чёрная жилетка и заправленные в берцы брюки были идеально отглажены. Он топтался возле двери, разглядывая развешанные по стенам маленькие голограммы разыскиваемых людей и мутантов. Когда Арафаилов подошел к кабинету, парень устремил в его сторону любопытно-выжидающий взгляд, Фар оценивающе прищурился и зашёл в кабинет, оставив лейтенанта снаружи. Мало ли кто тут ходит?

Внутри, несмотря на настежь открытые окна, царила страшная духота. За приунывшими на подоконнике фиалками раскаленная полуденная улица звучала симфонией городских звуков. Гудели автомобили, свистели низко пролетающие элашки, кто-то периодически что-то выкрикивал, рычал или мычал. По кабинету бродила обмахивающаяся бумагами Алина, развлекая сидящего у монитора Альтома. Толоконников не дал ему долго валяться на больничном, только вот от переломанного его пользы было пусть и ненамного, но всё-таки меньше, чем от здорового. Нетопырь, плечо и спина которого были заключены в серебристый бандаж, разглядывал голографические снимки перебитых утром сатанистов под весёлые комментарии лейтенанта Гейлер.

Абдельджаффар не понимал этого нездорового интереса своих коллег к голограммам убитых. Причём страдали этим не только ушан и колли, а большинство знакомых эсэсбешников Ящера. Казалось бы, особенности профессии, связанные с постоянным участием в вооруженных столкновениях, должны были пресытить кровью и смертью существ, отправляющих других в мир иной по десятку в месяц. Однако получалось наоборот. Наснимать трупы, а затем всем отделом их разглядывать и обсуждать считалось весьма хорошим тоном. Эсэсбешники хвастались перед друг другом, насколько кровавым и нетипичным получилось убийство, а те, кто в оном не участвовал, старались перещеголять коллег в остроте и циничности комментариев. Капитан Арафаилов, достаточно хладнокровный по отношению к чужой жизни, к чужой смерти в большинстве случаев относился ещё более безразлично. Но и товарищей не осуждал, а больше ёрничал на тему их нездоровых увлечений. Для него в этот миг матёрые вояки превращались в восторженных подростков, вопящих: «Зыырь! Кровищааа! Кишкиии!» Тем самым они старались сделать смерть чем-то понятным, весёлым и смешным, обесценивая этот столь трагичный для каждого индивидуума процесс. Так как подсознание каждого поневоле ставило себя на место жертвы и мысль, что и ты, такой сильный, красивый и классный неизбежно превратишься в такую же смесь из крови, внутренностей и дерьма, наполняла разум липким безотчётным страхом, который каждый по-своему старался загнать как можно глубже внутрь себя.

Нет, жизнелюбивый рептилоид, конечно же, тоже боялся умереть, и боялся сильно. Но, в отличие от других, он не считал этот страх чем-то постыдным. Он пропускал эту мысль через себя, позволял ей овладевать сознанием. Не встречая сопротивления, она теряла свою остроту, раз за разом повторяемая, становилась скучной. И на смену ей появлялась другая: «Ну да, когда-нибудь ты умрешь. Но сейчас-то ты ещё жив, так что не трать время на переживания о неизбежном, а иди и действуй!» И Фар шёл и действовал.

К чести Алины, снимки делала не она, а Монашка, в качестве отчётного материала для мстительного господина Желтко. Старый бык был очень педантичен в таких вещах и всегда требовал доказательств. А колли просто выклянчила их у неё, пользуясь случаем. Когда девушка пошла снимать, добросердечный Чжун счёл нужным предупредить, что зрелище там непотребно для леди, потому как он одной из убитых матку прострелил. «Наш человек!» — усмехнулась Монашка в ответ и в сопровождении Тени пошла внутрь. Потом Мясу рассказали о сексуальных и садистских наклонностях девчонок но, к удивлению офицеров, он не воспылал к ним отвращением, а мечтательно закатил большие жёлтые глаза и заулыбался. Похоже «романтичный» по-своему шинизавр нашёл себе новый объект сексуальных фантазий. Сейчас над столом перед Альтомом мерцала заваленная кровавыми ошмётками комната — результат его работы.

— Я даже не буду спрашивать, кто здесь побывал, — справедливо рассудил Мазур. — Ух, какая знойная красавица! — воскликнул он, долистав до трупа растёкшейся по полу толстухи. — Это портниха их?

— У них там полная автономия была. И Ткачиха, и повариха. Точнее повар, — поясняла колли и спросила у Фара. — Кстати, я не поняла, что за дурацкие там были Гога и Мага?