— Да не трясись ты так! — пробурчал Эрик и схватил в кулак бутылку «шнапса». — Гангрена это тебе не шуточки! Знаешь, как? Вовремя не подсуетишься и всё! Гангрена — в гроб! Гангрена — в гроб! Сколько таких — мрут, как мухи! А ты? «Мне больно», «Мне больно»! Подбери-ка лучше нюни!

С этими «весёлыми» словами, Эрик перевернул бутылку кверху донышком и щедро плеснул на рану Санька солидную порцию водки.

— Ай-ай! — заверещал Санек, потому что «шнапс» жёг руку, как огнём. — Пусти меня! — в бешеном порыве к жизни он рванулся, собираясь отпрыгнуть назад и спасти руку до того, как Эрик превратит её в котлету…

— Ну ты и трус! — со злостью плюнул Эрик, внезапно выбросил вперёд кулак и засветил Саньку такую оплеуху, что тот рухнул навзничь и потерял сознание.

Санек смог ощутить себя лишь через несколько часов, глубокой тёмной ночью. Бока и спина его отмёрзли так, что начали надсадно ныть, ноги затекли, а голова была тупая, словно незрелый бурак. Осторожно открыв глаза, Санек увидел над собою высокое чёрное небо, полное огромных звёзд. Он лежал на достаточно мягкой, но вонючей куче бомжицкого тряпья, на спине, лицом вверх, а вокруг него что-то шуршало, шебуршало, трещало… Напуганное преследованием сознание вдруг подсказало, что вокруг него собрались стаи крыс — это они шуршат, подкрадываясь, собираясь съесть беззащитного, мягкого и тёплого человека… Ощутив дикий ужас, Санек рывком сел, и тут же его пронзила адская боль: рука. Он бросил на свою раненую руку быстрый испуганный взгляд: а вдруг Эрик уже отпанахал её, и вместо руки у Санька теперь окровавленный растерзанный обрубок?? Рука была на месте, и к тому же, аккуратно, по-врачебному перевязана куском рубашки… но болела так, что ей почти невозможно было шевелить. Крыс вокруг него тоже никаких не водилось: оглядевшись, Санек заметил на одной и мусорных куч Эрика — это он шуршал, копаясь в мусоре. Санек всё сидел на тряпье, вытирал слёзы, которые сами собой лились из его глаз, выдавливаемые болью, прижимал растерзанную руку ближе к телу и поминутно поглядывал на страшного Эрика, как тот зачем-то возится в мусорных кучах со старым полиэтиленовым пакетом в руках. Он сосредоточенно перебирал всякую дрянь, которую выкинули городские жители, что-то отбрасывал, швыряя через плечо, а что-то засовывал в пакет. Роясь, Эрик забрался за мусорный «бархан» и на время исчез из виду, и тогда Санек задумал побег. Взяв больную руку здоровой — чтобы та не двигалась и не причиняла лишнюю боль, он грузно и медленно поднялся с тряпья на нетвёрдые ноги и сделал маленький шаг вперёд, к свободе. Да, рука сильно болит и не даёт бежать, но Санек всё равно решил отделаться от Эрика, отринуть страхи за себя и идти прямиком в милицию — рассказать всю правду о кровавых похождениях этого ненормального и заявить о фантастической пропаже брата. Ведь сам Санек никогда не сможет найти и спасти его — помочь Ваську смогут только в милиции.

— Вот это да, будущее, смотри, какие лёгкие фляги! — Эрик внезапно возник за спиной, заставив Санька вздрогнуть, и сунул ему в нос свой дурацкий пакет, который оказался доверху набит двухлитровыми пластиковыми бутылками из-под газированных напитков и пива. — Если поставить их на конвейер — можно очень облегчить экипировку солдат!

Санек застыл, тупо пялясь на дурацкие бутылки Эрика, которыми тот не переставал искренне восхищаться, словно бы раньше никогда их не видел и не знал про них.

— Всё, пора спать! — постановил Эрик и вместе со своими бутылками направился к подстилкам, которые раньше занимали разогнанные и убитые им бомжи. — Утро вечера мудренее, а сейчас — надо отдыхать!

— Я… тут не засну… — простонал Санек, стараясь не смотреть на залитые кровью трупы пристреленных бродяг, которые, практически, усеяли свалку: лежали повсюду вокруг разгромленной ночлежки, скорченные в нелепых смертельных позах и внушали животный страх.

— Не ной, а то присоединишься! — Эрик кивнул автоматом на ближайший труп. — Выбирай подстилку — и молчок! Спокойной ночи, будущее!

Эрик устроился на той из подстилок, которую посчитал для себя самой удобной, поставил около себя свой пакет, отвернулся спиной к Саньку и затих.

— Чёрт… — прогудел Санек, заняв ближайшую к себе импровизированную постель: жёсткую, с неудобными буграми, сыроватую и, наверняка, кишащую паразитами — а что ещё можно ожидать от постели бомжа? Пристроившись так, чтобы истерзанная рука болела поменьше, Санек прикрыл глаза, чтобы не видеть вокруг себя ничего, кроме темноты, и попытался представить себя дома, в своей постели, около компьютера, журналов, бутербродов, и без Эрика.

Геккон опять вернулся в «бункер Х» с пустыми руками. Они с Третьим обшарили все места, где могли бы скрываться какие-либо беглецы: свалки, канализационные катакомбы, заброшенные и недостроенные дома, ночёвки «личностей без адреса». Они разыскали там стаи бомжей, пару сбежавших из дома подростков и двух рецидивистов. Последние прятались от правосудия в остатках заброшенной избушки, выступили на защиту своей свободы с настоящей эсэсовской яростью, и Геккон даже подумал, что они — тоже «туристы», прилетели вместе с нужным «объектом».

— Век свободы не видать!! — заревел один из этих рецидивистов — высотой с троллейбус, шириной с автобус — и ручищами разорвал грязную рубашку на своей необъятной груди, испещрённой тюремными наколками.

«МИШАК» — крупными синими буквами когда-то написали на его груди над картиной, изобразившей «золотые купола».

— Они не годятся! Не «туристы»! — сказал Геккон Третьему, увидав эти вполне советские наколки. — Уходим!

— Ыыыырррррр! — медведем заревел обрисованный бандюга и выхватил из-под остатков своей одежды обрез автомата Калашникова.

Он собрался застрелить Геккона с Третьим, но Третий вскинул тонкий пневматический пистолет и мигом уложил громилу поспать с помощью снотворного дротика. Дротик воткнулся в бычью шею бандюги, и тот с грохотом рухнул на захламлённый пол избушки. Второй бандит был не такой матёрый — он просто скрылся за остатками некоего разбитого шкафа. Всё, это был единственный бой, в который Геккон и Третий вступили, колеся по Донецку в поисках «туриста».

В «бункер Х» они вернулись глубокой ночью, а именно — часы возвещали о том, что после полуночи прошло полчаса. Теплицкий не спал, потому что ожидание не давало ему закрыть глаза и просто так заснуть. Вместо этого он курсировал из одной лаборатории в другую — крутился то у флиппера, то у осциллятора и беспрестанно глотал то воду то кофе. У осциллятора подрёмывал за компьютерным столом Рыбкин. Увидав его, Теплицкий ещё больше взбесился: как Рыбкин может спать, когда он сам — не может??

— Поднимайся, давай, студент!! Дрыхнешь, когда вот-вот свершится исторический момент!! Не будь же таким пассивным! — воскликнул он скрипучим голосом и выплеснул на голову Рыбкина всю воду из своей кружки.

— Бррр! — встрепенулся Рыбкин и замотал башкой, словно намокший пёсик.

Брызги воды с его волос полетели Теплицкому на дорогой костюм. Теплицкий отшатнулся назад и едва не упал, потому что споткнулся о толстый кабель питания осциллятора.

— Студент!! — взвизгнул Теплицкий и хотел, было, сказать, что завтра же неудачник Рыбкин отправляется «на рыбку».

Но тут, откуда ни возьмись, приполз сонный доктор Барсук и заплетающимся языком сообщил:

— Э, шеф, там ваш Геккон притащился, идите, гляньте!

— У него «турист»?? — обрадовался Теплицкий и забыл про намокшего Рыбкина. — Да? Да? Ну, Барсу́к, давай базарь, чего ты молчишь??

Теплицкий сделал огромный шаг вперёд, приблизился к доктору Барсуку и протянул руку, чтобы схватить его за галстук.

Барсук вовремя отпрыгнул назад и оскорблённо пробормотал:

— Не Барсу́к, а Ба́рсук! Ну, сколько можно повторять?? И Геккон там ваш, кажется, только Третьего приволок! — с этими словами доктор Барсук благоразумно исчез. И вовремя, потому что, узнав об отсутствии «объекта», Теплицкий побагровел бураком, оскалил злобные клыки и зарычал как настоящий лев: