Перед уходом с крытого рынка я покосился на Козлика, не полезет ли он к Исмаилу с кулаками. Куда ему! Исмаил такой, что с ним и силач не сладит.

Как же мне потом пришлось жалеть и стыдиться, что я не остался с другом. Вернее, что я оставил его одного.

…Только я собрался в школу и присел к дастархану, чтобы перекусить, как вбежала тетя Муниса и заголосила:

— Эй, Раджаббой, куда же ты с утра увел моего Исмаила, где его оставил, с кем вы дрались? Говори, ведь ты считаешься ему другом!

У меня кусок застрял в горле. Бабушка вмешалась:

— Присядь, Бимуниса, чай готов. Ну, мало ли что случается между мальчишками: подерутся — помирятся…

— Да вы же не знаете, тетя Мухаррам, что случилось! — оборвала ее соседка. — Вы бы поглядели, тетя, каким окровавленным пришел с базара мой Исмаил, мое единственное богатство… Его там и убить могли!

Я выскочил из дому, опрометью кинулся к другу. Он сидел жив-живехонек и удивился моему всполошенному виду:

— Что это с тобой? Кто тебя обидел?

— Нет, расскажи ты, что с тобой на базаре случилось!

Оказывается, Козлоликий привел свою угрозу в исполнение. Когда Исмаил ушел с базара, на него накинулись сзади Козлик и два его приятеля. Исмаил раскидал их, но кто-то из троих угодил ему кулаком в лицо, расквасил нос. Трусишки разбежались.

— И все? — не поверил я.

— А что же еще? — удивился Исмаил. — Правда, мать заметила кровь на рубашке, рассердилась. Надо же так…

Мне сделалось ужасно стыдно, я не мог смотреть Исмаилу в глаза и сказал:

— Нет, твоя мать права: я не имел права уйти с базара, если ты остался там! Я виноват перед тобой…

У меня было, наверное, такое огорченное лицо, что Исмаил взялся меня утешать. Ему из-за меня расквасили нос, ему досталось от матери — и он же меня утешает… Мне как никогда хотелось быть достойным такой дружбы!

— Твой дядя Муро́д сказал, что сделает для тебя ножичек.

— Ножичек? Мне? — подпрыгнул я на месте, не веря своим ушам.

— Я же сказала: тебе. Пообещал — значит, сделает.

Ножичек! Да ведь это моя давнишняя мечта. Сколько раз, проходя мимо мастерских ножовщиков, я подолгу разглядывал сверкающие изделия, их резные рукоятки. Иметь бы одно такое сокровище, подвесить ножны к поясу и появиться среди мальчишек нашего квартала… Конечно, я каждому дал бы поиграть своим ножом, построгать палочки.

Мне хотелось бы иметь много кое-чего. Я видел у нас в городе мальчиков, которые носят «магазинные» брюки. С карманами по бокам. Иметь бы такую одежду… Хоть бы разочек прогуляться, непременно засунув руки в карманы.

А коньки? Настоящие стальные коньки, а не самоделки. На магазинных коньках, наверное, совсем по-другому скользишь по льду.

Обо всех таких вещах можно лишь мечтать. Нам с бабушкой они не по карману. Да и ножичка нам бы ни за что не купить. А теперь я буду его иметь! Знала бы бабушка, какую радость всколыхнула она в моем сердце…

Мне хотелось немедленно бежать к дяде Муроду, но я рассудил, что пока еще рано. Ведь дядя должен сделать ножичек. Пусть делает. Я потерплю до завтра. Взрослые не любят, когда лезешь им под руку.

В эту ночь я видел свое сокровище во сне так живо и ощутимо, словно уже обладал им.

Лезвие было блестящим, как серебро, и таким острым, что рассекало все, к чему ни прикоснешься. Я бегал вдоль ручья и звонко подкашивал дикую траву, она послушно ложилась валками.

Утром у меня едва хватило терпения наскоро умыться, выпить пиалу чая с ломтиком лепешки. Я помчался к торговым рядам.

По дороге я взвешивал, как же лучше поступить. Мне пришло в голову, что дядя Мурод только сказал так — «сделаю», а сегодня вдруг предложит: «Выбирай из готовых». Брать? Или ответить: «Нет, вы сделайте специально для меня». Ведь хорошо, когда все исполнено по твоему вкусу! С другой стороны, разве плохо будет получить подарок сразу? Да еще на выбор! И ждать не придется, уже через несколько минуток я буду прилаживать ножны к поясу. Да, пожалуй, я так и поступлю: выберу из готовых. Только не какой попало, а из хорошей стали, чтобы он не скоро притупился.

Я бежал по узким улицам городских кварталов и будто видел перед собой своего замечательного дядю Мурода. Он невысокого роста, поджарый мужчина с козлиной бородкой. Слегка прихрамывает на правую ногу. Наверное, сидит ждет меня и как только увидит, то скажет, растягивая слова: «А-а, племянничек? Заходи, заходи, я приберег тут для тебя один ножичек…» Приподняв край курпачи, он извлечет подарок и вручит мне. Или даст выбрать. А может, скажет: «Вот заканчиваю делать специально для тебя. Садись жди».

…Первые слова дяди почти точно такими и оказались (здорово я угадал):

— A-а племянник, заходи! Все у тебя хорошо? Здоров?

Я ответил как и полагается, осведомился о здоровье и делах дяди.

— Помаленечку живем, племянничек, — бормотал дядя, не отрываясь от работы. — Жизнь есть жизнь, с утра до вечера ковыряемся. Смастеришь два-три ножичка, вот и сведешь концы с концами…

Сам он скажет о подарке или напомнить? Нет, напоминать неудобно. Потерплю минутку. Тем более, что есть на что посмотреть.

Это не просто мастерская. Лавка-кузница. Дядя тут изготавливает свои изделия, тут же их и продает.

В центре, под ветхим пузатым кузнечным мехом, полыхают раскаленные угли. На темной и выщербленной наковальне тускло сверкают молотки и какие-то непонятные мне инструменты.

Интересно наблюдать за работой дяди. Он сидит у дверей, где посветлее, на низенькой дощатой суфе́[29], застланной латаным-перелатаным одеялом, которое потемнело от кузнечной гари и копоти. Сейчас дядя наводит узор на свинцовую часть рукоятки ножа. Чем-то похожим на шило он насек полукружья с завитками и крапинками, а под полукружьями появились разные рисунки. Один напоминал звезду, другой — лепестки розы, а третий — то ли яблоко, то ли персик.

Затем дядя Мурод взялся украшать костяные щечки рукоятки. Для этого он раскалил на углях какой-то инструмент в виде трубочки и начал выжигать им на гладкой кости красивые кружочки. Они получались красного цвета, выстраивались в ряд. Рукоятка ножа сразу ожила, «заиграла».

Такие разукрашенные, нарядные ножи стоили дорого. Лезвие у них было из настоящей стали, сафьяновые ножны расшиты узорами.

Каждый мужчина был не прочь иметь такое красивое орудие, необходимое в самых различных случаях — например, чтобы разделать мясо для плова, снять бесконечной спиралькой тонкую кожуру с яблока или выстрогать палочку. Да мало ли для чего пригодится острое лезвие!

Часто бывало, что какой-нибудь необыкновенный нож становился предметом долгих и увлеченных разговоров мужчин — из какой стали лезвие, из кости или рога сделана рукоять, что за роспись на ней… Польщенный таким вниманием, владелец важно отвечал на вопросы.

Наглядевшись на работу дяди, я уже подумывал сам заговорить о подарке. Помешали покупатели. Высокий загорелый мужчина, по виду приезжий из кишлака, облюбовал широкий длинный нож. Дядя запросил пять рублей, покупатель предлагал четыре, а потом даже накинул одну теньгу. Дядя Мурод не соглашался, спокойно продолжал свою работу.

— Ну ладно, четыре рубля и две теньги! — отчаянно махнул рукой человек из кишлака.

— Пять, — коротко процедил дядя.

Высокий крякнул с досадой и пошел к другой лавке-кузнице. Дядя даже не поднял головы. Расстроился у него торг еще с несколькими покупателями, однако он все равно не был, судя по виду, огорчен.

Наверное, из-за покупателей он не вспомнил сразу о своем обещании, но мое терпение кончилось, и я робко начал: