Мы отправились дальше. В сердцевине леса было маленькое селение. Мы вышли на него в надежде на спасение. Но уже вскоре наткнулись на втоптанные в кровавую грязь тела убитых.

Оставив отца и брата, я пошла на поиски живых. То, что увидела за распахнутой дверью дымящего дома, меня еще долго преследовало. А то, что видела в других домах, стерлось из памяти.

Вернувшись в лес, я заметила, что лужа, в которой стоял отец, поблескивает кармином. Меня накрыли страшные подозрения, но я не хотела об этом думать. Мы остановились на ночлег. Наутро, проснувшись на сырых листьях, я повернулась к отцу. Он лежал на спине, и вначале я решила, что он спит. Но… он никогда не спал с приоткрытыми глазами. Я долго смотрела на него, а по мозгам било ночное наставление: «не оставляй… не оставляй…». Но я так и не могла вспомнить, что он сказал после, потому как уже засыпала. Глупо, но я подумала, что он просил не оставлять его.

Смахнув с холодного лица налипшую грязь, я укрыла его курткой. Осталась рядом, как он и просил. Братишке же, тормошившему отца, говорила, что тот устал и его не нужно будить. Я так долго скрывала позывы к истерике. Понимала, что должна бежать и спасать брата, но смертельно боялась. В лесу мне казалось безопаснее.

Я построила из веток шалаш. В нем брат мог укрыться от непрекращающихся дождей. Отец все «спал», а я упорно врала, что он скоро проснется. Порой я сама начинала в это верить. Уверяя мальчишку, поняла, что так же с нетерпением жду этого пробуждения.

Прошло три дня, а он так и не проснулся. Его тело незаметно истончалось, одежда обвисала. Каждую ночь, ложась спать, я обнимала малыша и находилась… между жизнью и смертью. Впереди – живой, дергающийся от кошмаров брат, а сзади – холодный, смердящий отец. Это было невыносимо!

Каждый день мы выискивали еду и процеживали воду. Братишка приносил все это отцу и засыпал, а я выкидывала порцию отца, наутро поддакивая, что тот все съел. Неподалеку я начала рыть яму. Затуманенным рассудком понимала, что нужно сказать правду и похоронить отца. Я подолгу ковырялась в грязи, но дело шло плохо. Чтобы не вызывать подозрений, занималась этим ночью. Когда в очередной раз спустилась в яму, услышала вопль брата. Прибежав, нашла его с моей курткой в руках. Он пялился на обезображенное лицо отца и кричал. Дико кричал, пока не сорвал голос.

Мы похоронили отца, прикрыв могилу листвой и корнями. Брат перестал разговаривать. Последнее, что проронил: «это я виноват». Он больше не плакал. Я тоже молча сносила боль. Мы отправились в выбранном наугад направлении, надеясь прибиться к выжившим.

Осень была в самом разгаре. С каждым днем становилось все холоднее. А мы так и не нашли ни одной живой души. На залитых водой тропах лежали трупы, и я закрывала брату глаза.

Промерзая до костей, еле-еле передвигалась. Однажды поняла, что больше не могу это выносить. Стараясь не дышать, стащила одежду с оказавшегося на пути убитого. Постирала в более или менее чистой луже, малость просушила и надела, умирая от отвращения. Пока лазала среди мертвецов, меня укусила какая-то тварь. После я начала терять волосы, а когда мы вышли к опушке леса, не осталось и следа от моего и без того хилого хвостика.

Мы увидели в долине идущий колодцем строй Посланников. Брат сорвался с места и побежал к ним. Я опешила. До сих пор не понимаю, почему не бросилась следом, почему не остановила. Просто закрыла глаза и сжалась, так как знала, что произойдет. Я уже начала забывать его голос и не сразу поняла, что это он кричал: убийцы!

Тогда я впервые увидела Ирску. Она мчалась на вороном коне, а ее узкий меч выписывал в воздухе лихие пируэты. Она казалась такой быстрой, дерзнувшей сплясать с самой бабкой Смертью. А я, затаившись в убежище, оказавшись жуткой трусихой, наблюдала, как подоспевшие всадники расправлялись с моими врагами. Но брата они спасти не успели. Несколькими мгновениями раньше он серым лоскутком слетел с огромного меча Посланника.

На негнущихся ногах, спотыкаясь о завернутые штанины, я спустилась в долину. Всюду лежали развевавшиеся дымом убитые. Подобрав меч, я воткнула его в дергавшегося Посланника.

Халкье, осмотрев меня, приблизились, оттесняя конями к лесу. В тот момент я увидела свинцовые глаза Ирски, не зная, кому они принадлежат. Лица всех скрывали повязки: дышать гарью и вонью становилось все невыносимее. Жестами объяснившись, они схватили меня и, закинув на лошадь, повезли в неизвестном направлении. Ирска заверила, что найдет того, кто позаботится о теле моего брата.

Они привезли меня в рощу, не тронутую губительной рукой духов. Мы поселились в тереме, не опасаясь за жизни. Посланники огненную рощу обходили стороной, словно она была заколдованной.

Зимой меня приняли в банду. Я была невероятно страшной: худой, лысой, хромой. К тому же, прилично заикалась. Ирска взяла меня под свое крыло, вылечила, вернула волосы, многому научила. Она была моей ровесницей, но рядом с ней я чувствовала себя полной дурой. В свои четырнадцать я кое-как читала и даже не могла взнуздать лошадь. Ирска же вовсю орудовала мечом, быстрее всех седлала коня и цитировала строки из прочитанных книг!

Зависть, что я испытывала поначалу, незаметно переросла в восхищение. Мне нравилась ее походка, необычный смех, умение подмигивать так, что сердце останавливалось. Я все падала и падала! Она же поднимала меня, повторяя, что не падать страшно, страшно не подняться.

Однажды я поняла, что влюблена в нее. Восхищение обернулось чем-то большим. Мне даже стало казаться естественным любить себе подобного. Она была единственным близким мне человеком.

…Анрика замолчала и посмотрела на Дэльвильту. Не трудно было догадаться, что своим рассказом она повергла ее в шок.

—  Закат, – сказала та, указав на солнце. – Мне пора идти.

Анрика поднялась, дернула затекшей ногой и пошла наверх. Дэльвильта подобрала оставленный для нее меч. Под ним на земле был нарисован ориентир – как добраться до обиталища Аскурки.

—  Кто оставил тебе этот меч?

Нарастало хоровое причитание. По Вархре плелась «телега-смертница», что каждое утро собирала по городу убитых. В ней лежала молодая женщина, укрытая светлой простыней, местами пропитавшейся кровью.

Дэльвильта обошла людей, проводила повозку взглядом и, развернувшись к Анрике, кивнула в сторону провожатых.

—  Несчастная! – охала и хваталась за голову женщина. – Проклятая Аскурка! Такую красу загубила! На последнем месяце ходила ведь. И никто эту тварь изловить не может! Да сколько ж еще несчастных расстанется с жизнью, пока Власти примут меры?

—  Ты с ума сошла, – догадалась о задуманном Анрика, ухватив Дэльвильту за плечо. – Эта работа охотников! Ты не справишься!

—  Кто твои охотники, если допускают такое?

Она вырвалась и побежала, отсчитывая по левую сторону дома. Ей нужен шестой, стоявший на углу Вархры. Аскурки появляются в темноте. Значит, нужно затаиться и подождать. И она это сделает!

Добравшись по Малорги обходными путями, Фарелан отпустил провожатых и поставил дорожный сундук в траву. Устало вздохнув, обозрел раскинувшийся перед ним город. Странно, но Вархронт не шокировал его, хоть он и был коренным жителем Айнаколы.

Немного попривыкнув к незнакомому воздуху, он взял сундук и спустился к реке. У берега покачивались лодки со стоявшими в них грязными девушками, в которых трудно было узнать некогда величавых Гардэй. В синих глазах – непроглядный мрак печали, на симпатичных лицах – печаль угнетенных созданий.

Фарелан спросил, не могут ли лодочницы переправить его на другую сторону. Одна из Гардэй безучастно кивнула и помогла затащить сундук. Фарелан осторожно ступил на край, и лодка поплыла к каменной лестнице, ведущей на кольцевую улицу.

Обернувшись, он с сожалением посмотрел на осколок солнца, затерявшийся в лиловых облаках. Тлеющую голубизну неба скоро похитит ночь и черной лошадью ворвется в утро, взмахнув звездной попоной. Завтрашний день новоиспеченный слуга Гильдии встретит далеко от солнечной Айнаколы. Он будет скучать по дому, по Лателанте и по безжалостной красавице Нифрере.