— В гестапо не страдали избытком воображения,— заметил Ренли, дотрагиваясь до шрама на своем лице.— Мне это сделали раскаленным штыком.

Корридон бросил на него внимательный взгляд.

— Вы тоже получили от них свою порцию?

— О, и я, и Жанна!.. Все верно,— сказал Ренли, обращаясь к девушке.— Это действительно он. На шраме отпечаталась марка наручников.

— Хорошо,— произнесла Жанна.— В таком случае мы можем поговорить.

Ренли отошел от Корридона, взял из ящика на камине сигарету и закурил.

— Дело необычное,— начал он, глядя на тлеющий кончик своей сигареты.— И очень опасное. Я не знаю никого, кто смог бы выполнить его лучше, чем вы. Мы сами уже пробовали, но тщетно. Если вы откажетесь, просто не представляю, кто этим займется.

— Так в чем же все-таки дело? — резко спросил Корридон.

— Нужно найти и уничтожить одного человека,— ответил Ренли.— И мы хотим поручить это вам.

«Вам заплатят тысячу фунтов. Половину сразу, половину после окончания работы».

Пока Корридон, сидя в кресле, слушал Ренли, эта фраза не переставала звучать в его ушах. «Половину сразу, половину после окончания работы...» Всякий раз разговор о рискованном деле начинался именно так. Репутацию удачливого исполнителя опасных операций Корридон завоевал себе без труда. Несколько преувеличенные слухи о его подвигах во время войны заставляли людей думать, что он — сорвиголова, которому море по колено. К нему обращались те, кто боялся рисковать собственной шкурой... у каждого от денег оттопыривались карманы и одинаково блестели глаза — маленькие глаза, похожие на пуговицы. Он слушал этих типов с таким же вниманием, как слушал сейчас Ренли, торговался с ними, поднимая цену, объяснял план будущих действий. Они по секрету доверяли ему свои тайны, делились своими страхами и радовались, что нашли верного человека — сильного, ни перед чем не останавливающегося, презирающего опасность. И все попадали под его обаяние, покупались на прямую и открытую манеру поведения и доверчиво выплачивали аванс... Понимание приходило позже, когда день или два спустя Корридон как бы случайно находил клиента и спокойно заявлял, что он передумал и советует найти другого исполнителя или вовсе отказаться от дела. Некоторые храбрились и требовали деньги назад, но под холодным жестким взглядом теряли уверенность и делали вид, что шутят. Корридон отвечал всегда одно и то же: «Можете на меня жаловаться» — и не спеша уходил, засунув руки в карманы, надвинув шляпу на глаза, насмешливо улыбаясь.

«Половину сразу, половину после окончания работы...» Такого рода доходы позволяли ему недурно жить. И, слушая Ренли, он думал, почему бы и этому предложению не разделить участь предыдущих.

Только предложение, которое ему сейчас делали, не было похоже на предыдущие. И эти трое не были похожи на тех, кто прибегал к его услугам раньше.

Ренли обратился к Жанне:

— Думаю, лучше мне продолжить одному. Но если хочешь остаться...

Девушка вышла, даже не взглянув на Корридона, и тот, к своему удивлению, почувствовал, что комната с ее уходом опустела.

Ренли достал из шкафа бутылку виски и два стакана.

— Немного рановато, но, тем не менее, выпьем.

Он плеснул в стаканы и протянул один Корридону.

— Когда Жанны нет, я могу говорить свободно. В сущности, эта история выглядит бредовой... За ваше здоровье,— добавил он, поднимая стакан.

Корридон кивнул и сделал глоток. Если удастся вытащить из Ренли пятьсот фунтов, можно будет оплатить онерацию для Эффи... У него потеплело на душе при мысли о том, как она обрадуется. Надо хорошо сыграть свою роль, и тогда есть шанс выйти из этой комнаты с деньгами в кармане.

— Да, необычная история, будто из книги,— задумчиво повторил Ренли.— Трудно представить себе, что она произошла в действительности. Между тем... Вам не показалось, что Жанна немного... странная?

— Вы все такие,— холодно ответил Корридон.— Забавная троица. Секретное общество, что ли?

— Что-то в этом роде,— улыбнулся Ренли.— Вы отлично поймете нас — сами прошли через это. Потому мы и решили обратиться к вам. Знаем, вы нас не выдадите... даже если не согласитесь помочь.

— Не выдам,— подтвердил Корридон.— Но вовсе не обязательно приму ваше предложение. Ближе к делу.

— Конечно.— Ренли помолчал немпого, потом продолжил: — Мы трое — это все, что осталось от небольшой группы людей, которые участвовали во французском Сопротивлении. Вначале нас было девять: два француза — Пьер Гурвиль и Жорж, две француженки — Жанна и Шарлотта, два поляка — Ян и Любиш и трое англичан — Гаррис, Мэллори и я.

— Понятно,— буркнул Корридон.

Такие небольшие группки были ему хорошо знакомы. Во время войны он часто по долгу службы имел дело с горстками патриотов, действующих самостоятельно и почти фанатично.

— В основном мы пускали под откос поезда,— рассказывал Ренли.— Нам постоянно приходилось менять места, прятаться днем и выходить на операции по ночам. Мы проделывали чертовски сложную и трудную работу.

Его единственный глаз зажегся лихорадочным блеском.

— Нашим командиром был Пьер Гурвиль, человек необычайно отважный и сообразительный. Замечательный человек... Я не стану утруждать вас мелочами. Скажу только, что ради него мы были готовы на все, а без него ничего не смогли бы сделать. Он отлично разбирался в людях, знал, кому что поручить и как оптимально использовать наши возможности. Он вдохновлял нас на самопожертвование... Жанна и Гурвиль любили друг друга,— тихо продолжал Ренли.— Они составляли единое целое, если можно так выразиться. Это было не просто любовью, а нечто большим: слиянием двух умов, двух сердец, двух душ.

Он посмотрел на свой стакан и нахмурил брови.

— Из меня плохой рассказчик, но вы должны понять, это очень важно. Они жили друг для друга... И друг для друга, не раздумывая, умерли бы. Трудно передать...

— Ладно, ладно,— пробормотал Корридон, пытаясь скрыть свое нетерпение.— Ну а потом, очевидно, кто-то из вас предал этого Гурвиля?

Ренли бросил на него пронзительный взгляд.

— Конечно, вам все равно, вы ведь не знали Пьера. Но в общих чертах... да, именно так.

Корридон допил виски. Теперь ему было ясно, о чем пойдет речь. Предательство — не чудо на белом свете.

— Ну а я-то чем смогу вам помочь?

— Сейчас объясню,— ответил Ренли.— Буду, насколько могу, краток. Жанна, Мэллори и я попались. Мы отправились на задание и из-за собственной ошибки были схвачены. Не стану докучать вам подробностями. В гестапо знали, что мы из группы Гурвиля. Нас допрашивали. Но интересовались они только Пьером, так как, пока он оставался на свободе, поезда шли под откос. Жанна и Мэллори присутствовали на моем допросе.— Он поднес руку к шраму и посмотрел на Корридона с честной улыбкой.— Я не продемонстрировал особого мужества. Я даже кричал, когда не мог перенести боль...

— Ничего удивительного,— вставил Корридон, нервно усмехнувшись.

— Да... Гестаповцы хотели знать, где скрывается Пьер, но мне удалось вытерпеть все... Наконец они устали. Надо сказать, что я был не в лучшей форме. Тогда они занялись Жанной. Я не сомневался, что от нее им ничего не добиться, но они думали иначе и старались вовсю. А потом вновь взялись за меня. Я потерял сознание... Позже Жанна рассказала мне, что произошло.— Неожиданно он встал и стал ходить по комнате.— Не могу понять!.. Мэллори раскололся. Не успели они за него взяться, как он заявил, что скажет все.

Воспоминания разволновали Ренли. Его лицо выражало адскую муку.

— Мне выкололи глаз, а рука была в таком плачевном состоянии, что ее пришлось ампутировать. Что касается Жанны... Сами понимаете, что с ней вытворяли. Сколько же мы вынесли, и подумать только — зря.

Он подошел к окну и посмотрел на улицу.

— Когда со всем этим было покончено, нас троих поместили в одну камеру. Я сходил с ума от боли, у Жанны шла кровь. Мэллори держался в стороне и выглядел спокойным... Жанна буквально бросалась на него! Она плакала, кричала, поносила его последними словами. Мэллори же только раз открыл рот, чтобы сказать: «Ну неужели вы не понимаете, идиоты! Они бы мучили нас до тех пор, пока кто-нибудь не заговорил бы. Пьер поймет — это превратности войны».