Теперь для тебя главное, - продолжал он, - суметь описать свой день. В дневнике всегда должны быть указаны место, время, состояние неба. Ты должен изжить свою неряшливость в словах и текстах. Учись этому на примере монастырских рукописей. Логос, доктрина, благодать сможет посетить чашу твоего восприятия, пролиться в сосуд твоей души именно в той мере, в какой ты утончишь слог своей рукописи. Твоя речь тоже должна стать ярче, экспрессивнее. Ты можешь учиться этому у Нормана, руководителя ансамбля, которому я сегодня собираюсь тебя представить. Он знает великое множество хокку и танка и сам пишет их.

   Тем временем мы дошли до магазина. Я представил себе, как через некоторое время буду очаровывать прекрасных дам изысканной речью, и с энтузиазмом обратился к продавщице:

   - Девушка, пожалуйста, тетрадь... Нет, две тетради. И десять ручек.

   - Может быть, одной ручки достаточно будет? - осведомилась, усмехаясь, высокая блондинка в синей униформе. - А то, пока тетрадь заполнится, вы уже все ручки растеряете.

   - Я имел в виду - разноцветных ручек, - ответил я, но насмешил ее еще больше.

   “Эта малообразованная продавщица не видит, - успокоил я себя, - насколько серьезным делом я собираюсь заняться”. Я холодно поблагодарил ее, и мы вышли из магазина.

   На обратном пути мы купили пиво, пирожки, лук и сало. На улице стало темнеть, весело засияли витрины, от окон квартир веяло уютом и спокойствием.

   Мы вернулись в ярко освещенную гостиницу, и Джи повел меня в номер этажом выше. На его стук дверь открыл высокий седой человек с серыми глазами, чем-то напоминавший сухого и педантичного ученого-немца. Он бросил на меня доброжелательный, но в то же время острый взгляд.

   - Норман, - сказал Джи, - это мой молодой ординарец из Кишинева. Он интересуется философией и литературой и желает к нам присоединиться в этой поездке.

   - Одного его желания недостаточно.

   - Я ручаюсь за него, - ответил Джи.

   - Не злоупотребляете ли вы моим расположением? - нахмурился Норман. - Ну, да что ж, проходите. Предоставим шахматной партии право решающего голоса.

   Норман расставил шахматные фигуры на блестящей доске. Он недооценивал меня, играя весьма небрежно. Выигрывая ход за ходом, я мучился мыслью: “Может быть, дипломатичнее будет проиграть?”

   - мрачно произнес Норман, когда получил мат.

   Я тут же достал новую серую тетрадь и записал хокку. Норман сморщил лицо в невыразимую гримасу.

   - Следующую партию я хочу сыграть с вами, Джи, - заявил он и стал быстро расставлять фигуры. - А что еще умеет делать ваш друг?

   - Еще, - ответил Джи, - он умеет таскать ящики и расставлять аппаратуру.

   Норман углубился в партию, а я - в описание своих впечатлений.

   “Сегодня я начал работу над Телом Времени, - аккуратно записал я на первой странице, после хокку. - Джи познакомил меня с руководителем ансамбля Норманом. Это самолюбивый мирской человек, который никогда не задумывался о высших мирах. Как может Джи интересоваться такими людьми? Ведь такого человека, как Норман, никогда не допустят к небожителям”.

   Партия закончилась поражением Джи, и Норман, не скрывая радости по поводу нелегкой победы, сказал:

   - Ну ладно, беру твоего ординарца на испытательный срок.

   Когда мы вышли, я удивленно спросил:

   - Как вы могли проиграть ему выигрышную позицию?

   - Я выиграл у него разрешение на твое пребывание в ансамбле, - ответил Джи. - Но дело не в выигрыше и не в проигрыше - дело в том, чтобы суметь глубоко пообщаться с человеком за игрой. Ты играешь хорошо, с точки зрения комбинаторики, но совершенно не следишь за атмосферой, за тем, что человек чувствует, что он думает и переживает. Поэтому твоя партия поверхностна.

   Перед дверью в свой номер он остановился и негромко сказал:

   - Я делю комнату с одним очень непростым человеком. Постарайся подружиться с ним. Ты будешь спать на полу, в нашем номере, поэтому важно, чтобы и он тоже был настроен к тебе положительно.

   От перспективы спать на полу у меня сразу упало настроение. Джи посмотрел на мою искривившуюся физиономию и иронически произнес:

   - У тебя, к сожалению, не хватит денег, чтобы снять отдельный номер.

   Он открыл дверь, и я вошел вслед за ним. Я увидел сидящего в кресле полного, небольшого роста человека, склонившегося над каким-то разобранным устройством; в одной руке он держал паяльник, а в другой - пинцет. Стоявшая на журнальном столике уютная лампа с абажуром соломенного цвета ярко освещала лицо сидящего, на котором выделялся красноватого оттенка нос, и такого же цвета лысину, от которой во все стороны торчали длинные рыжие волосы. На нем был черный кожаный пиджак, а в зубах - закушенная под прямым углом папироса “Беломор”. Он поднял голову, когда услышал наши шаги. Круглые глаза смотрели строго и неприветливо.

   - Это и есть твой ординарец? - спросил он, как мне показалось, с пренебрежением и затянулся папиросой.

   - Да, - ответил Джи. - Пожаловал на курс переподготовки.

   Человек протянул мне руку и сказал: “Паяльник”.

   - Так называют звукооператоров в ансамбле, - пояснил Джи. - Настоящее же его имя - Шеу. Он является скрытым большим начальством, которое скромно выдает себя за нечто иное.

   Услышав эти лестные слова, человек по имени Шеу чуть заметно улыбнулся и спросил:

   - Ну, а кто вы? Надолго ли к нам приехали?

   - Я приехал пройти небольшой тренинг под водительством Джи. Если вы не возражаете, я буду спать на полу в вашем номере.

   Шеу сделал брезгливую физиономию, а я, спохватившись, добавил:

   - Я купил к ужину отличного пива...

   - Это другое дело, - улыбнулся Шеу и широким жестом отодвинул разобранный аппарат на край столика.

   Джи вынул из кармана сложенную газету и аккуратно расстелил ее на столе.

   - Бессмертный “пикник на обочине”, - произнес он, и в его глазах отразилась бесконечность.

   Я выставил на стол дюжину бутылок “Рижского”, пирожки, огурцы и помидоры и сел поближе к столу.

   - А лук, - напомнил Джи, - и сало? Нарежь их тоже, пожалуйста.

   Я возмутился от мысли, что мне приходится обслуживать важных персон, но здесь нужно было подчиниться. Джи и Шеу открыли по бутылке пива и потягивали его, закусывая пирожками с мясом. Я с ненавистью очистил луковицу, порезал ее крупными кусками и брезгливо накромсал сала. “Пока я тут вожусь, от моих пирожков ничего не останется”, - злился я, вытирая скользкие руки о гостиничное полотенце.

   Наконец я поставил на стол сало с луком и, откусив изрядную часть пирожка, успокоился. Наблюдая за тем, как Шеу с жадностью поглощал пирожки, обильно запивая их пивом, я понял, что он никогда не стремился к небу.

   После ужина Шеу вернулся к своей работе, а Джи предложил мне прогуляться.

   - Так, постепенно, ты познакомишься со всеми членами команды нашего Корабля, - сказал мне Джи. - Я давно уже плаваю на нем, проводя через музыку новый посвятительный импульс.

   - В чем именно заключается импульс? - спросил я.

   - Он непостижим для обычного восприятия. Подготовка восприятия происходит через Посвящение на эфирном плане. Перед приходом последнего Мессии из тайных посвятительных центров вышли два старца, которые отправились с некой вестью через все страны. Они, через свои странствия, проложили определенные силовые линии, вдоль которых возникли затем храмы, монастыри, Ордена. Так и мы сейчас прокладываем новые силовые линии на эфирном плане, подготавливая плавный переход планеты в третье тысячелетие.

      Для выполнения этой задачи я и выбрал путешествие с джазовым ансамблем, и атмосфера Луча притянула сюда яркие фигуры музыкантов, каждый из которых четко проводит свое планетарное влияние.