- А какова может быть моя роль во всем этом? - спросил я, ошеломленный грандиозной картиной, которую нарисовал Джи.

   - Ты будешь мне ассистировать.

   Уже становилось темно, и Джи предложил вернуться в гостиницу. Когда мы подошли к ярко освещенному входу, я увидел швейцара, который проверял пропуск у какого-то человека. Я похолодел от страха и повернулся к Джи:

   - Но ведь у меня такого пропуска нет!

   - Хорошо, что ты вспомнил об этом перед тем, как подойти к швейцару. Я, зная твою непредусмотрительность, уже запасся визиткой Шеу - по ней ты и пройдешь, - и Джи вручил мне визитку.

   Швейцар, увидев фирменный знак гостиницы, больше не интересовался нами, и мы спокойно прошли в номер. Джи дал мне матрац со своей кровати и два покрывала. Я устроил себе постель в углу и быстро уснул.

   Небольшой будильник на столике разбудил меня в десять часов утра. Я быстро умылся и собрался выскочить из номера - позавтракать, но Джи остановил меня:

   - Подожди, не торопись! Сначала убери свой матрац и восстанови обычный вид номера. Местная Марья Васильевна не должна заподозрить, что здесь живет кто-то третий.

   - Кто такая Марья Васильевна? - недовольно спросил я.

   - Так музыканты, - ответил Шеу, - называют всех работниц обслуживающего персонала.

   - А теперь нам пора отправляться к открытой эстраде в парке для подготовки сцены, - сказал Джи, когда я закончил уборку.

   Мы вышли на улицу. Когда мы проходили по ажурному мосту через широкую реку Сож, Джи вдруг остановил меня и указал на два небольших катера, белый и черный, которые только что разминулись друг с другом прямо под мостом. Несколько секунд их след на воде выглядел как четко очерченный ромб.

   - Запомни этот знак, Гурий. Он указывает, что мы находимся в самом центре новой волны Посвящения.

   Мы спустились к реке. Тонкий белый песок шелестел под ногами. Джи разделся и бросился в ледяную воду. Думая, что это скрытый экзамен на юнгу, я, с большой неохотой, тоже разделся и прыгнул за ним. Ощущение шока пронзило меня; от ледяной воды дыхание перехватило; задыхаясь, я с трудом выбрался на берег, с ужасом наблюдая, как Джи удаляется от меня. К моему полному удивлению, он только через полчаса вышел на песок; от его раскрасневшегося тела шел пар. Стряхивая с себя ладонями воду, он произнес:

   - Человеческая душа - девственна, женственна, поэтому подлинный мужчина называется “gentilhomme”, “gentleman”. В каждом из нас присутствуют элементы мужской и женской стихии. Вода - это женский элемент. Купаясь здесь, мы проходим невидимую мистерию переключения энергий, очищения стихиями.

      Мы проходим огонь, то есть внешнее солнце и солнечную орбиту среди людей, и воду - реки, озера и колонну женской пластичности среди людей, начиная от девушек всех видов, ростов и возрастов и кончая тетками, дамами и старухами. Огонь, вода и медные трубы - боевое пространство действующего, и в то же время невидимого ни для кого, даже для самих участников, Луча. Он порхает, словно махаон, среди сонного царства спящих людей.

   Тут Джи увидел, как я все еще дрожу от холода, и ободряюще произнес:

   - Полезно обсыхать именно так, не вытираясь, чтобы ощутить стихию- Воздуха.

   Я с удивлением наблюдал, как он медленно прохаживался вдоль кромки воды, словно это был теплый летний день.

   Через двадцать минут мы нашли летнюю эстраду в городе - ком парке. Два человека быстро расставляли на ней микрофонные стойки. Один из них был высокий и худой, с длинными волосами, козлиной бородкой и цепкими придирчивыми глазами; другой - небольшого роста, толстый, кучерявый, с выражением лени и уныния в бесцветных глазках.

   - Худой - это Петраков, а плотный - Аркадий, - пояснил Джи.

   - Наконец-то появились, - оскалился Петраков, - поменьше надо разгуливать по городу, да побольше работать! А это кто с тобой пришел?

   - Это мой ординарец. Желает поездить с нами, к жизни присмотреться.

   - А помогать он может, - спросил ехидно Петраков, - или только присматриваться будет?

   - А что ему можно делать?

   - Играть на флюгель-горне, - издевательски ухмыляясь, ответил Петраков, и они с Аркадием расхохотались.

   - Неужели мне придется подчиняться этому типу? - шепнул я Джи.

   Недобрые глаза Петракова обшарили меня с ног до головы. Он смачно сплюнул и медленно произнес:

   - Будешь заниматься погрузкой и разгрузкой, и только попробуй лентяйничать - мало тебе не покажется. А пока сложи все ящики в кармане сцены!

   Джи знаком позвал меня к заднику сцены. Там было небольшое помещение со сваленными пустыми ящиками.

   - Попробуй сложить их в одном углу.

   - Почему я должен слушаться какого-то Петракова? - разозлился я.

   - Он начальство, - коротко ответил Джи.

   - Не буду подчиняться этому работяге - я приехал учиться у вас.

   - Но я устроился сюда, для выполнения своей задачи, рабочим сцены, - ответил Джи, - а Петраков - бригадир. Если хочешь быть в моем обществе, ты должен знать сцену и все виды работ лучше, чем Петраков. Если ты его перерастешь бытийно, он тебя уже не сможет задеть. А пока ты ничего не умеешь делать, и он, естественно, воспользуется этим.

   Я смутился и взялся за ручку ящика. Джи ушел. Открыв большие двери, выходящие на одну из аллей, я с сожалением снял свой красивый кожаный пиджак и стал таскать и укладывать ящики. “Как может Джи общаться с этими работягами, - раздумывал я, - они ведь никогда не задумываются о небесной жизни!”

   День был довольно прохладным, но солнечным, и по дорожкам парка гуляли нарядно одетые люди. Я поймал несколько любопытных взглядов, брошенных на меня симпатичными девушками, и смутился от мысли, что меня примут за грязного рабочего вроде Петракова. Я подумал и снова надел кожаный пиджак. Теперь я укладывал ящики медленно, стараясь не задеть острые края, и вдруг услышал хохот Аркадия:

   - Хватит красоваться, пижон, шевелись лучше побыстрее!

   Я сбросил пиджак, но тут появился Петраков и закричал:

   - Ты что, недоедаешь?! И откуда только такие недотепы берутся на мою голову?

   Худой Петраков оказался жилистым и быстро нагромоздил ящики друг на друга.

   - Смотри, как надо укладывать: внизу колонки, потом - аппаратура, а вверху - кофры для инструментов. А ты, идиот, чего натворил?

   “Если бы не мое желание попасть на небо, я послал бы подальше этого недалекого пролетария, - подумал я, едва сдерживая гнев. - Но неужели это придется терпеть каждый день?!”

   - Он дает тебе ценные советы, - заметил Джи, внезапно возникший из-за спины Петракова. - Ты должен их записать, иначе забудешь. Это важное направление для работы над собой.

   Преодолевая сопротивление, я лениво достал тетрадку и записал петраковские поучения о расстановке сцены.

   Наконец работа на сцене была закончена, и Джи предложил мне прогуляться по парку. Мы уселись на старой зеленой скамейке, и он, нарисовав на песке прутиком знак в виде треугольника, сказал:

   - Ты был принят на Корабль в качестве юнги, и теперь можно уже объяснить тебе, что значит - быть юнгой. Ты должен знать всю аппаратуру, все инструменты и ящики “Кадарсиса”, знать их расположение на сцене и уметь расставлять их быстро, никому не мешая. Ты должен стать, по меньшей мере, таким же знающим дело и выносливым, как Петраков. Должен уметь договариваться с администрацией филармонии, зала и транспортных организаций.

       В сумке у тебя всегда должна быть еда, приправы и газета, которую мы используем как дастархан. Кроме того, должна быть еще тряпочка - вытирать за собой, если напачкали. Должен быть еще твой дневник, чтобы ты мог, если освободилось время, вести записи.

   Я понуро молчал. Меня всегда угнетало, когда я был что-то “должен”. Собравшись с духом, я решил отстаивать свою свободу.

   - Я не смогу этому научиться за несколько дней, - не очень уверенно сказал я.