В другую погоду я дал бы ему по наглой роже, но в такой собачий холод мне пришлось уступить. Мы обменялись. Надев ватную фуфайку, я сел на потертый зеленоватый кофр с подзвучкой, слегка стесняясь своего пролетарского вида, но зато было так тепло и уютно, что я достал тетрадку и стал ее перелистывать.

   - Ну что, Петруччо, - сказал интригующим голосом Джи, - покажи мне свои дневнички - хочу поглядеть, как ты пишешь историю своего обучения.

   Я дал ему тетрадку, и Джи, небрежно листая страницы, вдруг заявил:

   - Твой дневник - это просто “карта каката”. Так это называлось в Древнем Риме.

   - Что?

   - Зас...я бумага.

   Я подпрыгнул от такой уничтожающей ремарки и запальчиво ответил:

   - Хотя у меня нет литературного таланта, но по вашей просьбе я описал, как мог, путешествие с вами.

   - В этом тексте не видно твоих усилий, - ответил Джи. - Талант - это работоспособность и постоянные усилия, которые создают качество.

       Вот ты хочешь стать порядочным человеком. Ты думаешь, что у тебя есть “талант” быть порядочным? Нет. Ты должен просто работать. Почему Моцарт виртуозно играл и писал музыку в пять лет? Да потому, что в прежней инкарнации он фантастически глубоко вкалывал. Гениев “просто так” не бывает. Это все результат усилий.

   - Кончай базар, - заорал Петраков, - фургон на подходе, готовь ящики к погрузке!

   Я переночевал у Шеу и на следующее утро стоял, в петраковской. ватной фуфайке, во дворе Росконцерта, где Джи назначил мне встречу. Я перебирал в памяти все нелепые и унизительные ситуации, в которые попадал во время своего путешествия, и мне было до слез жалко себя.

   - Бодрое дутро, - приветствовал меня Джи. - Есть такой глагол: “пей”, и есть такая музыка: “джаз”, а вместе получается “пейджаз”, и это как раз то, на что мы смотрим.

   Ветер его слов рассмешил меня и вывел из остекленелого состояния.

   - Есть сталкерская доктрина, - продолжал он, - страшная, глубоко символическая, которая показана в фильме Тарковского “Сталкер”: бросание гайки, привязанной к тряпочке, как ориентира для следующего шага. Наша гайка с тряпочкой - это центр тяжести внутреннего интереса: в какую куклу своего внутреннего театра ты его помещаешь, та и становится активной в ситуации. Ты можешь активизировать своих внутренних грушницких и рогожиных, предаваясь жалости к себе и лелея чувство обиды, а можешь поместить центр тяжести в никогда не унывающего Петровича или Братца Кролика, который из любых страшных ситуаций выходит героем.

   Погрузив аппаратуру в фургон, мы отправились к зданию Общества слепых - готовить сцену к вечернему концерту. В метро Джи обратил мое внимание на мраморные барельефы, украшавшие станцию. На одном из них, цвета слоновой кости, был изображен пастух с кавказских гор, который держал на руках ягненка. “Узнаешь?” - спросил он. Я присмотрелся и увидел, что пастух очень похож на Джи, а ягненок выглядит в точности как Фея. “Есть и другие знаки, но их ты увидишь в свое время”, - сказал Джи. Я не очень-то понял, что он имел в виду, но спрашивать не стал.

   Подошел поезд; толпа народа оттеснила меня, но я в последнюю секунду протиснулся в закрывавшуюся дверь. Я повис на поручне рядом с Джи; меня толкали со всех сторон. Не успел я прийти в себя, как получил сильный пинок, и старушечий голос недовольно произнес:

   - Убери с прохода свое “заде”!

   - Хорошее напоминание о том, что Корабль Аргонавтов всегда находится на передней линии фронта, где летают невидимые пули, - прокомментировал Джи.

   В этот момент неприметный парень, выходя из вагона, подмигнув, сунул мне свежую газету и скрылся в толпе. Я брезгливо искал момент, чтобы избавиться от нее, и, заметив любопытный взгляд Джи, вручил ему, испытывая колоссальное облегчение. Джи развернул газету и, быстро просмотрев ее, углубился в чтение одной из статей.

   - Некоторые заметки являются знаковыми, и, читая их особым образом, можно предвидеть будущие события или увидеть глубже настоящие, - объяснил он. - Тебе уже знакома идея театра марионеток, которую реализуют, сами того не зная, музыканты группы “Кадарсис”. Они являются, по своим типам, яркими персонажами “Comedia del Arte”, и через них, благодаря" присутствию импульса Луча, разыгрывается мистериальное представление. А я потихонечку, через совместный быт, приключения, лекции, обтесываю их и подключаю к разным тонким влияниям. А теперь прочти эту заметку.

   Я взял газету. Заметка называлась: “На задворках театра Кабуки”. Вот что в ней было написано:

   “Рядом с большим зданием театра приютилась незаметная крошечная мастерская, где делают куклы. В прошлые века кукольное представление было самым излюбленным зрелищем, а его артисты - народными кумирами. Главный мастер Токо Сиокэнсай и его немногочисленные помощники не гонятся за количеством. Они создают куклы не торопясь, тщательно вырисовывая каждый волосок. Кроме кимоно, у кукол имеется большое “приданое”: парадные и повседневные, зимние и летние халаты, веера, крошечные плетеные сандалии и многое другое. Разумеется, такие куклы стоят очень дорого. Их цена колеблется от 20000 до 600000 иен. Оттого их покупают крайне редко, а затем передают из поколения в поколение”.

   Я пробежал статью пренебрежительным взглядом и вернул газету Джи.

   - Будь у тебя больше бытия, - сказал Джи, - ты бы мог из этой простой заметки добыть гору жемчужин. Единственное, что ты можешь сейчас сделать, - это вырезать ее и подклеить в свою тетрадь.

   - А что в ней такого? - удивился я.

   Джи чуть насмешливо посмотрел на меня и задумчиво произнес:

   - Дело в том, что ты являешься такой же уникальной куклой, изготовленной на задворках Вселенной.

   В его глазах засиял потусторонний огонь, обжигающий мое сердце. У меня в затылке раздался легкий щелчок; я вдруг отлепился от тела и увидел со стороны, как сонная кукла под названием Петрович угрюмо качалась в вагоне метро на никелированной трубе.

   Я решил сделать на прощание доброе дело. Во время концерта, пока музыканты старательно выводили ноты прохладного джаза, тайно отправился на поиски магазина, в котором собирался накупить пива и докторской колбасы.

   Когда концерт закончился, я, расставив бутылки с пивом посреди опустевшей сцены, пригласил голодных музыкантов на “пикник у обочины”.

   - Петрович, теперь я верю, что ты настоящий юнга нашего Корабля, - улыбнулся Шеу, с наслаждением потягивая холодное пиво.

   Я подливал пива, как щедрый домохозяин, купаясь в волнах молчаливой благодарности. Открывая бутылки о порог сцены, я случайно оторвал стеклянное горлышко одной из них, и пенящееся пиво обрызгало мои брюки. В этот момент из-за спины выплыла толстая уборщица, удрученная жизнью, и сказала:

   - Родные мои, не оставите ли мне пустых бутылок?

   Я брезгливо отвернулся, а Джи заботливо произнес:

   - Милейшая женщина, возьмите то, что вам надо, - и протянул ей бутерброд с докторской.

   - Спасибо, милок, - обрадовалась она, засовывая бутерброд в карман, - я своим деткам припасу, - и, подобрав бутылки, быстро исчезла в боковой двери.

   - Да, это чистый космос, - философски заключил Шеу, - все накормлены, и даже сирый сверчок умилительно застрекотал в углу сцены.

   - Правда, Петрович по неаккуратности лишил Марью Васильевну целой пустой бутылки, - добавил Джи.

   Я взорвался:

   - Я проявил инициативу, нашел магазин, потратил свои деньги, всех накормил! И вы считаете это само собой разумеющимся пустяком?

   - Я фиксирую твой бытийный рост, - холодно ответил он. - Ситуация была бы магически завершенной, если бы ты позаботился и о Марье Васильевне. Этой заботой ты привел бы в действие космический закон аналогии. И какой-нибудь Архангел, в глазах которого все жители нашей планеты подобны этой несчастной уборщице, позаботился бы и о нас.

       Ты должен по уровню бытия равняться на водителя каравана, который учитывает каждую мелочь.