- Мне так не хочется возвращаться в понурый Кишинев, - сказал я грустно. - Я хочу остаться в Москве и следовать за вами повсюду.

   - Для начала окончи университет, получи диплом, и, когда научишься самостоятельно зарабатывать, можешь приезжать, - ответил Джи. - Это слишком долгий путь - я хочу все сразу, здесь и сейчас.

   - Я понимаю твое желание поскорее покинуть дом, - продолжал Джи, потягивая темное бадаевское пиво. - В мифах Древней Греции герой - непременно “изверг”, то есть человек, извергнутый из-под густой, приятной тени родового древа. Ведь обычно человек всю жизнь варится в родовом котле, повинуется зову каких-то далеких предков, реализует их планы и, тем самым, укрепляет могущество рода. У него еще нет индивидуальности, он еще не “Я”, а так - полусонный кукушонок в гнезде воробья. Ему хорошо, он греется и нежится в изобилии комфорта. Но там невозможно проснуться. И воробьи, дети воробьев, так и остаются воробьями. Я не хочу, однако, как-то задеть птичек. Это все только образы. Но кукушонок вдруг слышит совершенно другой зов. Нет, вообще-то, кукушонок - образ неточный. Самый точный - это гадкий утенок. Или, еще более точный, - это полное ничто, решившее стать индивидуальностью. Оно обычно со страшными жертвами вырывается из лона семьи и начинает самостоятельный рост. Ибо наш единственный способ роста как человеческих существ - это способ барона Мюнхгаузена: самого себя вытаскивать за волосы из болота. Да еще и с лошадью.

   - Через час мой поезд отправляется с Киевского вокзала, - печально сообщил я и низко поклонился Джи.

   - Хочу сделать тебе небольшой подарок, - сказал с улыбкой Джи и протянул мне томик из “Тысячи и одной ночи”. - Может быть, ты вспомнишь родину своей сущности. Эти истории интерпретируются знающими людьми как зашифрованное указание на Путь Хакиката - высший мистический Путь суфиев. По нему могут идти только особые посвященные. Но ты медитируй время от времени над этими историями и записывай свои комментарии. Может быть, тебе удастся вспомнить себя.

   Я положил книгу в сумку и, попрощавшись с Джи и музыкантами, отправился на вокзал.

   - Вот и все, что я могу тебе рассказать, - заключил Гурий. - У меня полная путаница в голове сейчас, и я так и не могу понять, чему же я научился в поездке.

   - Если ты не чувствуешь, что чему-либо научился, - сказал я, - значит, ты и не научился ничему. Может быть, обучение, которое Джи имеет в виду, тебе недоступно.

   - Что же мне делать сейчас? - спросил Гурий.

   - Попробуй освоить ремесло лепщика, - сказал я. - Это пригодится тебе.

   - Это слишком низкий уровень для меня, - сказал Гурий.

- Я не люблю примитивные работы. Лучше я займусь скульптурой... А теперь мне пора домой. До встречи, - и он, подхватив рюкзак, исчез за дверью.

   Не прошло и недели, как раздосадованный Петрович появился в моей квартире и, залпом выпив рюмочку коньяку, рассказал следующую историю:

   - Сразу после приезда я обратился к своему отцу, и он устроил меня поработать к одному известному скульптору в качестве подмастерья. Как-то вечером, после работы, подметая мастерскую, я обратил внимание на гипсовую скульптуру Ленина, которая стояла на большом возвышении, вытянув руку вверх. В народе этот жест называют “пол-одиннадцатого” - время начала продажи водки во всех магазинах. Так вот, когда я закончил уборку и собирался покинуть мастерскую, Ленин вдруг зашатался и рухнул с постамента на пол, разбившись на куски. С невольным криком: “Полтергейст!” - я выбежал на улицу. Скульптор прокричал мне вслед: “До тебя ничего подобного не происходило! Чтоб я больше тебя в мастерской не видел!”

   - Не везет тебе, братушка, - заметил я. - Может, попытаться устроиться к менее известному мастеру?

   - Да ну их, надоело мне все - лучше пойду готовиться к экзаменам, - с досадой произнес он и, откланявшись, ушел.

В середине осени из Москвы позвонил Джи и сообщил, что завтра вечером будет проездом в Кишиневе. От радости я чуть не выронил трубку: наконец-то в мирскую жизнь города вплетется таинственный импульс, который на невидимых крыльях унесет меня в волшебный мир. На следующий день мы с Гурием, теперь ставшим Петровичем, встречали Джи, стоя в нетерпении на платформе железнодорожного вокзала. Вскоре диктор объявил о прибытии фирменного скорого поезда “Молдова” из Москвы, мы спешно подошли к девятому вагону и стали искать Джи среди выходивших пассажиров, но его не было. Настроение резко упало.

   “Видимо, что-то случилось”, - подумал я разочарованно, но в этот миг меня кто-то участливо похлопал по плечу и спросил:

   - Ты еще жив, братушка? - от неожиданности сердце мое радостно забилось.

   - Странно, что вы не заметили, как я вышел из вагона, - произнес он, и в его глазах открылось пространство бесконечности.

   “Как давно я не встречал людей, внутри которых сияет Вселенная”, - пронеслось в голове.

   Петрович подхватил его синюю дорожную сумку и легко понес на плече.

   Мы шли по многолюдной вокзальной площади. Я начал было рассказывать о своих приключениях на скульптурном комбинате, но Джи, прервав меня, сказал:

   - Я приглашаю вас завтра поехать со мной в город Дураков, где будет проходить джазовый фестиваль. Норман со своей группой решил выступить и показать, что такое настоящий высокий уровень.

   - Я не смогу поехать, - ответил встревоженно Гурий. - Мне надо догонять курс, иначе меня отчислят из университета.

   Джи понимающе кивнул в ответ и вопросительно посмотрел в мою сторону.

   - Как я могу поехать с вами? Ведь я по вашему же заданию работаю лепщиком, да и директор меня не отпустит, - сказал я с возмущением, на что Джи холодно ответил:

   - Время на Корабле Аргонавтов течет с невероятной скоростью; по корабельному отсчету прошло более года. Я тебя приглашаю плыть дальше, иначе ты упустишь свой шанс.

   - Я имею право взять отпуск за свой счет только через полгода, - обиделся я.

   - Если хочешь поймать свой кубический сантиметр шанса, то ехать нужно сейчас. Корабль Аргонавтов никого не ждет, он завтра уплывает за Золотым Руном.

   - Так что, мне уйти с работы?

   - Тебе лишь надо сделать выбор между жизнью в привычном комфорте и долгим странствием в поисках своего духа.

   Тем временем мы подошли к остановке и, дождавшись троллейбуса, поехали ко мне домой. Мне так не хотелось уходить с налаженной работы, но, с другой стороны, я ведь стремился пройти у Джи курс обучения.

   После долгих колебаний в душе я наконец решился поехать с ним. Пока я собирался в дорогу, Джи предложил Петровичу прогуляться по вечернему городу.

   Гурий колебался. Я знал, что сегодняшний вечер он хотел посвятить Наденьке - своей новой пассии. На его лице отразился весь драматизм внутренней борьбы, которая завершилась удовлетворенной улыбкой: видимо, он нашел компромисс. Поздно вечером, когда я закончил сборы и сел делать записи в дневнике, они наконец вернулись.

   - Ну, как ваша прогулка? - полюбопытствовал я.

   - Сможешь ли ты, дорогой Петрович, поведать историю о нашем приключении? - спросил загадочно Джи. - Если сделаешь это художественно, то очистишь ржавые лепестки своей вишудхи.

   - Джи произвел на Надю неизгладимое впечатление! - воскликнул Гурий. - Как только я представил ей Джи, она заявила:

   - Мне кажется, что я вас где-то уже встречала.

   - Есть известная доктрина родственных душ, - ответил ей Джи. - Когда такие души встречаются, то чувствуют близость, как будто они уже были знакомы прежде.

   - Я обещала Гурию, что мы пойдем куда-нибудь гулять, но оказалось, что мне нужно быть на профсоюзном собрании.

   - Прекрасно, - сказал Джи, - мы проводим Вас.

   Надя тут же подхватила его под руку и быстро зашагала по направлению к своей конторе. Я направился вслед за ними, слегка опешив от такого начала. Она оживленно заговорила: