Сжимая ее обнаженную грудь, он резко ускорил движения и яростно пыхтел до тех пор, пока внезапно не застыл. Ее горло, как и вчера, оросило что-то, совершенно ужасное на вкус, и пока Ханна не проглотила содержимое, борясь с отвращением, мистер Гриндл не отпускал ее головы.

- Какая ты шлюха! – нежно произнес он, поглаживая ее волосы. Развалившись в большом уютном кресле, Айзек пытался отдышаться, но, тем не менее, заботливо спросил:

- Налить виски?

Служанка кивнула головой.

Он налил и протянул стакан. Ханна сделала глоток, и горло обдало жаром, но после всего произошедшего этот разлившийся жар показался ей приятным и очистительным.

- Первый раз? – спросил Айзек, заметив, как она поморщилась от спиртного.

- Да.

- Все когда-то бывает в первый раз, – заметил он философски, находясь в отличном настроении.

Лицо служанки имело такое выражение, что он не мог понять: посочувствовать ей или рассмеяться. Пережитый страх и радость, что все уже закончилось; удивление и печаль, что пострадало красивое платье, ибо за всю ее жизнь она вряд ли имела красивее; недовольство унижением, ненависть и в то же время оживление и блеск в глазах от осознания, что теперь ей ведомо нечто запретное, о чем ранее и мыслить не могла.

Он с любопытством наблюдал за переполнявшими ее эмоциями и пришел к неожиданному выводу, что соблазнение юной, хорошенькой служанки – это гораздо более увлекательное и тонкое занятие, от которого можно получить не только телесную радость. При посещении борделя, можно получить удовлетворение любого похотливого желания, любой каприз. Можно даже лишить целомудрия какую-нибудь опоенную юную девицу, но при всех этих возможностях, невозможно было получить эмоциональную дуэль, чего так ему недоставало!

Возможность первым делать ход и отступать; изображать разочарование и безразличие;

чередование угроз и щедрых подарков - одним словом игра, давала ему возможность почувствовать себя господином, истинным хозяином положения, который в руках держал судьбу не рабыни или неотёсанной деревенщины, а умненькой, наблюдательной и в чем-то даже хитрой девчонки, пытавшейся юлить и изворачиваться. И чем больше она сопротивлялась и была менее предсказуемой, тем интереснее ему было играть.

«Черт, возьми! – поразился он открытие. – А жизнь-то становится все интереснее!»

Теперь он уже не досадовал, что его первоначальный план лишения невинности Ханны не удался. Теперь ему хотелось большего! Приручить, соблазнить, почувствовать себя циничным искусителем.

Возможно, если бы Кэтрин была другой, более чувственной натурой, дремлющий в нем соблазнитель никогда бы и не проснулся, но, увы, она была холодной пуританкой, сосредоточенной только на себе, правилах приличия и благонравии.

Прослыть соблазнителем благопристойных дам чревато разрушением репутации в обществе, а вот хорошенькая, аппетитная служанка – это было как раз самое то. Любую проблему с прислугой было легко решить хорошим приданным, за которое любая служанка без сомнения рассталась с невинностью. Из приходящих на собеседование соискательниц он намеренно выбрал Ханну, потому как ее крайне приятная внешность, хорошее здоровье и достаточная образованности импонировали ему. Особенно впечатляли ее формы, которые он тщательно рассматривал в то время, как она драила ступеньки и крыльцо миссис Марвел.

Только одного он не учел – она была воспитанницей Поупа, которая была крайне благодарна его семейству и опасалась опорочить доброе имя его семьи. Но именно это обстоятельство делало ее соблазнение сложным и изысканным процессом.

«Ничего, - усмехнулся Айзек, - я умею ждать. Потом все будет по-моему».

***

Ханна прикрылась лохмотьями лифа и попыталась подняться с колен, но он грубо дернул за руку.

- Я не позволял вставать! – произнес вальяжно мистер Гриндл. - У меня для тебя есть небольшой подарок, – и, достав из карманов брюк небольшой бархатный мешочек красного цвета, протянул ей. Ханна недоверчиво его взяла.

Не спеша и очень аккуратно, развязала ленточку, вытряхнула на ладонь содержимое и онемела… Это были серебряные серьги с крупным жемчугом. Две каплевидные жемчужины молочного цвета лежали на ее ладони, и она ощущала их прохладу.

- Нравятся? – поинтересовался хозяин, не дождавшись радостных возгласов.

Ханна продолжала молчать, лишь ее губы предательски задрожали, а потом по лицу текли слезы.

Вручая изысканный подарок, Айзек ожидал чего угодно, но только не тихие слезы бессилия. Увидев, что Ханна расплакалась, как маленькая наивная дурочка, он смутился и почувствовал себя редкостным подлецом. От былого триумфа не осталось и следа.

- Если не нравится, куплю что-нибудь другое, – попробовал он неловко утешить Ханну.

- Не надо, они красивые, – сквозь слезы ответила она, вертя головой.

- Тогда не плачь! – грубовато потребовал он, стараясь скрыть от нее свою неловкость. Все же мерзавцем Айзек никогда не был, но ему так хотелось почувствовать себя любимым и желанным, и он шел к этому как мог.

Ханна знала, что сказать. Чувство радости от подарка омрачалось мыслью о греховном падении. Расположение хозяина к ней и нарушение ее душевной непорочности произошли столь стремительно, что она не успела ни смириться с произошедшим, ни отказаться от предоставленных ей благ, и сейчас она оплакивала свою скромность, остатки которой терзала радость от полученной красоты.

- Ну, хвати же, дурочка! – Айзек положил ее голову на колени и начал гладить по волосам, позволяя ей выплакаться. Когда слезы закончились, помог подняться и проводил до двери.

- Это мой личный подарок, не следует им афишировать, особенно при Кэтрин, – несколько сухо предупредил он.

- Я понимаю, – кивнула Ханна и выскользнула из кабинета. Дверь за ней тихо затворилась, и она, прислушиваясь к ночным звукам дома, побрела наверх.

Уже лежа в кровати и перебирая пальцами жемчужины, она улыбнулась.

Ханна была поражена, как увеличенное в два раза жалование и дорогие подарки быстро затоптали остатки скромности. Но была грань, через которую она ни за что не согласилась бы переступить, во всяком случае, сейчас. Мысль о том, что рано или поздно мистер Гриндл потребует от нее большего, не давала покоя.

«Нужно скопить как можно больше денег, чтобы продержаться хотя бы первое время, пока буду искать работу. А там как-нибудь», – утешала она себя, когда просыпалась совесть и начинала ее нещадно грызть.

В минуты отчаяния Ханна ненавидела мистера Гриндла, но умом понимала, что в другом доме при подобной ситуации дело бы уже давно закончилось насилием.

«Что делать, если он потребует большего? – задавала себе вопрос вновь и вновь. Поделиться, что тяготит душу, об одолевающих сомнениях ей было не с кем. Ни преподобному Поупу, ни его сестре не расскажешь и не доверишь того, что можно доверить матери. – Они, несомненно, добрые люди и всей душой переживают за меня, потому я не могу рассказать им то, что уже сотворила. Я разобью им сердце!»

После долгих метаний, приняла решение: пока у нее есть возможность, она будет откладывать деньги на черный день, и, если мистер Гриндл попытается ее принудить к сожительству, твердо скажет «нет». Все-таки, родить незаконнорожденного ребенка и потом воспитывать его одной, все время будучи голодными, это не стоило всех его подарков вместе взятых. Мало того, что бедный ребенок будет многим обделен, так еще и опозорит имя Поупов. Нет, такого она совершить не могла.

«Нужно объясниться с мистером Гриндлом, пока все не зашло слишком далеко!» – решила она ночью, ворочаясь от бессонницы в постели.

Встав утром пораньше, привела себя в порядок и стала дожидаться, когда проснется хозяин дома. Услышав его голос, подождала, пока Марта отнесет ему в кабинет чашку кофе, и постучала в дверь.

Мистер Гриндл был удивлен ее раннему появлению.

- Доброе утро, Ханна. Что-то случилось? – поинтересовался, поглядывая так, будто ожидал от нее какую-нибудь женскую глупость.