— Элли! — воззвала Урания со стоном и хрипом.

Девочка кивнула ей. Стихнув, она присоединилась к сестре.

Кишлот тяжко вздохнул, почесывая бровь. Галеран загадочно улыбался.

Давенант двинулся к двери, затем оглянулся на хо­зяина и попятился.

Стало тихо в кафе. Живые голоса смолкли. Выбежав на блеск улицы, девушки раскрыли зонтики и, безмерно гордые своим приключением, уселись на сиденье ко­ляски.

Вожжи поднялись, натянулись, и пунцовые цветы с белыми листьями умчались в ливень света, среди серых грив и беглых лучей. Еще раз в стекле двери мелькнул красный оттенок, а затем по пустой улице проехал в обратную сторону огромный фургон, нагру­женный ящиками, из которых торчала солома.

Урбан Футроз любил своих дочерей и не отказывал им ни в чем; в награду за это ему никогда не приходи­лось раскаиваться в безмерной уступчивости. Футроз родился бездельником, хотя его состояние, ум и связи легко могли дать этому здоровому, далеко не вялому человеку положение выдающееся. Однако Футроз не имел естественной склонности ни к какой профессии, и всякая деятельность, от науки до фабрикации мыла, равно представлялась ему не стоящей внимания в срав­нении с тем, единственно важным, что — странно ска­зать— было для него призванием: Футроз безумно лю­бил чтение. Книга заменяла ему друзей, путешествие, работу, спорт, флирт и азарт. Иногда он посещал клуб или юбилейные обеды своих сверстников, выдвинувшихся на каком-либо поприще, но, затворясь в библиотеке, с книгой на коленях, сигарами и вином на столике у по­койного кресла, Футроз жил так, как единственно мог и хотел жить: в судьбах, очерченных мыслями и пером авторов.

Его жена, Флавия Футроз, бывшая резкой противо­положностью созерцательного супруга, после многолет­них попыток вызвать в Футрозе брожение самолюбия, треск тщеславия или хотя бы стыд нормального муж­чины, добровольно остающегося ничтожеством, разве­лась с ним на четвертом году после рождения второй дочери, став женой военного инженера Галля. Она ино­гда переписывалась с Футрозом и дочерьми, сумев при­дать новым отношениям приличный тон, но не удержав сердца детей. Девочки еще больше полюбили отца, а ко­гда ему удалось вполне понятно для юных голов дока­зать им неизбежность такой развязки, не осуждая жену, даже оправдывая ее,— всех трех соединил знак равен­ства. Девочки открыли, что отец чем-то похож на них, и приютили его в сердце своем. Там занял он уютное, веч­ное место — наполовину сверстник, наполовину отец.

К такому-то человеку, представляя его сделанным из железа и золота, должен был явиться Тиррей Давенант. Когда девушки уезжали, он еще некоторое время смо­трел на дверь даже после того, как стало пусто на мостовой, и опомнился, лишь когда увидел фургон с ящи­ками.

Вздохнув, Кишлот скептически поджал нижнюю губу, занявшись уборкой посуды, которую Давенант охотно оставил бы немытой, чтобы красовалась она в хрусталь­ном ящике во веки веков.

— Однако вы смелый оригинал,— сказал Кишлот Галерану.— Репутация моего кафе укрепится теперь в светских кругах. Не так, так этак. Не тартинки с гвоз­дями, так рекомендательная контора.

— Вы неправы именно потому, что правы букваль­но,— возразил Галеран, набивая трубку. — Но вы не поймете меня.

— Что говорить: я, разумеется, бестолков,— ото­звался Кишлот,— а вы человек ученый. Действительно вы знаете их отца?

— Да. Прежний садовник Футроза был мой прия­тель. Тиррей, не рассердился ли ты?

— Вначале я рассердился, — ответил Давенант, вспыхнув. — Я испугался.

— Чего?

— Не знаю.

-— Хорошо. А затем?

— Рад был, конечно, что там говорить! — крикнул Кишлот. — Прожить жизнь слугой тоже не сладко, это уж так. Ветрогонки-то забудут сказать отцу.

— Скорей я не был рад, — пояснил Давенант, обра­щаясь к Галерану. — Но вдруг стало приятно дышать. И больно. Они не ветрогонки, — задумчиво продолжал он, бессознательно удерживая блюдечко Элли, которое Кишлот так же машинально тянул у него из рук.— О! я очень хотел бы всего такого!— вскричал Давенант. Отдав блюдечко, он встрепенулся и смахнул крошки.— Как вы думаете, что теперь может быть?

— Об этом рано говорить, — сказал Галеран. — Завт­ра увидимся; ты мне расскажешь, как ты ходил туда и что там произошло. Я должен идти.

— Почему вы так добры ко мне?

— На такие вопросы я не отвечаю. Сам не могу устроить твою судьбу, а случай был соблазнителен.

Галеран ушел, а Давенант вскоре после того опять начал обслуживать посетителей или отваживать любо­пытных, заходящих подпустить колкость, чтобы за­тем выйти, пожимая плечами. Когда Кишлот запер кафе, было уже девять часов вечера. Подметая залу, мальчик увидел забытую Галераном книгу и взял ее к себе, в свою каморку за кухней. Ввиду важности ожидающего Давенанта события Кишлот разрешил юноше отсутствовать три часа — от десяти утра до часу дня — и надавал ему столько советов, как держаться, говорить, войти, уйти и так далее, что Давенант просто ему не поверил. Киш­лот нарисовал двойной образец — унижения и дерзкого вызова, сам не замечая, что перепутал принципы кафе «Отвращение» с приемами слезливых нищих. Давенант был рад, когда отделался от него. Не скоро он заснул, то начиная читать книгу о дьявольском игроке Мофи, который видел в зрачках противника отражение его карт, то продолжая носить стаканы с молоком па заветный стол, где сидели дети Футроза. Из них двух стало четыре, а потом больше, и он был в плену этих прекрасных лиц, милостиво дозволяющих ему слушать свою болтовню. Сон пожалел его, наконец; Давенант спал, видя во сне замки и облака, и, встав утром, начал волноваться, едва протерши глаза.

У него был старенький синий костюм, купленный за гроши на деньги первого жалованья, и соломенная шля­па с порыжевшей лентой.

Он подровнял ножницами бахрому воротничка, на­чистил, как медь, башмаки и, поскорее хлебнув кофе, сумрачно выслушал последние наставления Кишлота, желавшего, чтобы Давенант, как бы случайно, сказал Футрозу, что «Отвращение» есть, в сущности, «Приятное разочарование» — небезынтересное для любознательных джентльменов, изучающих нравы города.

Давенант страшно жалел, что нет Галерана, который являлся не раньше полудня, — видеть этого человека теперь было для него равно дружескому напутствию.

Еще ничего не случилось, но кафе «Отвращение» сего посвистывающими стенными часами и полом, бывшим ниже улицы на три ступени, уже томило Давенанта, как скучное воспоминание. Повар начал допытываться, куда это идет слуга, одевшись как в праздник, вместо полотняной куртки и тикового передника. Давенант скрыл от него истину, так как повар имел насмешливый ум. Он объяснил, что Кишлот будто бы дал ему поручение. Усомнясь, повар раздраженно передвинул кастрюлю и сказал:

— Тоже… с секретами.

Как ни подталкивал Давенант взглядом стрелки ча­сов, ему хватило времени сделать свою обычную утрен­нюю работу: протереть окна, развесить бумажки для мух, написать меню, и лишь после того, с неохотой, уступив­шей явной необходимости, часы пробили десять. Меж тем его жажда событий теряла свою ревнивую чистоту от разных замечаний Кишлота: «Хотя ты и нацепил галстук, однако поворачивайся проворнее»— или: «Где твои глаза? Не упали ли они в молоко для девочек?..» Случайно его не было за стойкой, когда Давенант складывал ножи и вилки на обычное место буфета. Схватив шляпу, юноша отправился быстрым шагом и начал бро­дить по городу, медленно и неуклонно приближаясь к Якорной улице. Не было еще одиннадцати часов, но он уже разыскал дом Футроза — старинное здание из серого камня, с большими окнами и входом посредине фасада, Набравшись решимости, Давенант приблизился к огром­ной двери. На его робкий звонок явилась строгая пожи­лая горничная, с чем-то таким в лице, что делало ее частью этой, волнующей Давенанта, семьи. Неловко про­шел он за горничной в гостиную. Пытаясь объяснить причину своего посещения, Давенант сказал: