— Вчера мне назначили… Какое-то дело…

Но горничная перебила его:

— Я уже знаю это, вас ждут. Садитесь и обождите, Я передам,

Давенант уселся на стул. Прежде всего он начал вслушиваться, не звучит ли где-нибудь женский смех. Ничего такого не слыша, предоставленный самому себе, он с любопытством осмотрелся и даже вздохнул от удовольствия: гостиная была заманчива, как рисунок к сказке. Ее стены, обтянутые желто-красным шелком турецкого узора, мозаики и небольшие картины развлек кали самое натянутое внимание. Ковер цвета настурций, с фигурами прыгающих золотых кошек, люстра зеленого хрусталя, подвешенная к центру лепной розетки, цвета старого золота бархатные портьеры, мебель красного дерева, обитая розовым тисненым атласом, так сильно понравились Давенанту, что его робость исчезла. Обста­новка согрела и оживила его. Великолепные растения с блестящими тяжелыми листьями стояли в фаянсовых вазах против трех больших окон. Рисунок ваз изображал летучих мышей над сумеречными холмами. Стеклянная дверь, ведущая на террасу, была раскрыта; за ней бле­стели небо и сад. Маятник каминных часов мерно ка­сался невидимой однотонной струны низкого тембра.

Давенант засмотрелся на отрадную пестроту гости­ной, не слыша, как вошел Футроз. Он вскочил, лишь когда увидел владельца дома перед собой. Но не колос­сальный денежный туз с замораживающими роговыми очками стоял перед ним, а человек весьма успокоитель­ной наружности — невысокий, худой; его черные волосы спускались бакенами до средины щек, придавая одутло­ватому бритому лицу с большим ртом и желтым оттен­ком кожи характерную остроту. Улыбка Футроза откры­вала перламутровой чистоты зубы; при этом на его щеках появлялись заразительно веселые ямочки, род­ственные ямочкам Элли. В его черных глазах мелькала искра иронии. Когда Футроз говорил, эта искра разго­ралась и освещала все лицо, отчего взгляд менялся, ста­новясь добродушно серьезным. Отрывистый голос закан­чивал этот облик, за исключением не упомянутого нами серого костюма и манеры дергать иногда левой рукой пуговицу жилета.

Усадив Давенанта против себя, Футроз сказал:

— Посмотрим, нельзя ли сделать для вас что-либо полезное. Девочки мне всё рассказали, и я готов поддер­жать их желание устроить вашу судьбу. Вы не стесняй­тесь меня. Ваш хозяин, как я слышал, — занятный ори­гинал. Расскажите мне о своей жизни.

Его простая манера выказывала несомненное распо­ложение, и Давенант избавился от беспокойства, навеян­ного советами Кишлота. Но только он начал говорить, как в гостиную вошло существо о двух головах: Роэна обнимала сестру сзади, уткнувшись подбородком в во­лосы Элли. Заметив Давенанта, девушки остановились и, задумчиво кивая ему, вышли, пятясь, в том же нераздельном положении тесного объятия. Дверь прикрылась. За ней раздались возня и откровенный взрыв хохота.

Встретив и проводив дочерей укоризненным взглядом, Футроз сказал просиявшему Давенанту:

— Вы начали говорить. Рассказывайте свою биогра­фию, после чего займемся обсуждением наших возмож­ностей.

— Видите ли, — сказал Давенант, невольно посма­тривая на дверь, — самое интересное для меня то, что мой отец исчез без вести одиннадцать лет назад. Так и осталось неизвестным, куда он девался,— жив он или умер. Мне было тогда пять лет, и я помню, как моя мать плакала. Он вышел вечером, сказав, что направляется к одному клиенту — получить долг. Больше его никто не видел и никто никогда не мог узнать о его участи, не­смотря на всякие справки.

— Следовательно, — заметил Футроз, после приличе­ствующего молчания, — ваш отец не заходил к клиенту, иначе был бы некоторый материал для решения таинственного вопроса.

— Да! И, еще более, тот человек отсутствовал,— он уезжал в Сан-Риоль. Никак не мог он быть у него.

— Действительно!

— Когда я вырос, — продолжал Давенант, вздох­нув,—многое мне приходило на ум. Я старался понять и читал книги о различных исчезновениях. Но только один раз что-то похожее на мои мысли представилось мне, очень странное.

— Мне интересно знать, рассказывайте.

— Это было так: я чистил башмаки, кто-то прошел за окном, и я вспомнил отца. Мне представился ночной дождь, ветер, а отец, будто бы размышляя, как достать денег, задумался и очутился в гавани — далеко, около нефтяных цистерн. Он стоял, смотрел на огни, на воду, и вдруг все огни погасли. Почему погасли? Неизвестно,— так я подумал. Стало тихо. Дунет ветер, плеснет вода… И он услышал, знаете… стук барабана: солдаты вышли из переулка и прошли мимо него: «раз-два… раз-два…», — а впереди шел барабанщик с темным лицом. Барабан гремел в ночной тьме, но нигде не было огней. Все спали или притаились… Конечно, дико! Я знаю!— вскричал Давенант, торопясь досказать. — Но барабан бил. Вдруг мой отец очнулся. Он пошел прочь и видит— это не та улица. Идет дальше — это не тот город, а какой-то другой. Он испугался, а потом заболел и умер…

— В больнице, должно быть, — прибавил Давенант, с об­легчением видя, что Футроз слушает его без насмешки.— Но он жив… Я иногда чувствую это. Большей частью я знаю, что он умер.

Сведя так удачно воображение с здравым смыслом, Давенант умолк.

Футроз спросил:

— Как это у вас получилось?

— Не знаю. Но стало представляться одно за другим, Я сам удивлялся.

— Вы фантазер,—заметил Футроз, задумчиво рассматривая Давенанта.— Одиннадцать лет— большой срок. Оставим это пока.

Давенант рассказал свою жизнь, но умолчал о том, что его отец, адвокат Франк Давенант, был горький пья­ница и несчастливый игрок; сын стыдился говорить худо об отце, которого едва помнил. Болезненная мать Даве­нанта шесть лет билась с нуждой, брошенная родственниками на произвол судьбы, в отместку за то, что прене­брегла выгодной партией ради бедного юриста. Ей так и не удалось узнать, как кончает она свои дни: покинутой женщиной или вдовой. Не умевшая раньше ничего де­лать, Корнелия Давенант выучилась вязать чулки, ма­стерить шляпы, клеить рамки и коробки из раковин, иногда торговала цветами. Жизнь она провела в бедно­сти, умерла в нищете, а Тиррея на одиннадцатом году его жизни взял к себе парусный мастер Кид, бездетный сосед Корнелии. К тому времени, как Тиррей окончил городскую школу, Кид и его жена уехали в Лисс, где мастер получил место начальника мастерской у крупного судовладельца. Давенанта Кид оставил в Покете, так как немолодая жена его неожиданно сделалась матерью и чужой, да еще взрослый ребенок начал ей мешать. Уезжая, Киды отдали Тиррея работать харчевнику, имевшему несколько развозных тележек с горячей пи­щей, а затем Давенант был уступлен своим хозяином Кишлоту.

Футроз, выслушав, проникся сочувствием к юноше, ожидающему решения влиятельного человека с достоин­ством и застенчивостью младшего, но не ищущего.

— Вчера в вашем «Отвращении» был некто Гале­ран,— начал Футроз.— В сущности, это он натравил девочек на вас. Кто такой Галеран?

— Видите ли, — ответил, все еще посматривая на дверь, Давенант, — этот человек очень хороший, и он часто по-дружески разговаривает со мной, однако ничего мне о нем неизвестно. Не знает этого даже Кишлот. Га­леран приносит мне книги. Вообще он мне нравится.

— Разумеется, это вполне объясняет Галерана. Оста­вим его. Так чем привлекает вас жизнь? Что хотели бы вы ей дать и, само собой, также взять от нее?

— Я взял бы от нее всё, да, как говорится, руки ко­ротки. Но… ведь вы знаете больше, чем я.

— А потому должен знать, чего вы хотите? Ну, нет, дудки, молодой человек! Подумайте и скажите,

— В таком случае я сознаюсь вам, что меня привле­кают путешествия. Я хочу больших путешествий, связан­ных с каким-нибудь увлекательным делом. Но что я го­ворю!— воскликнул Давенант. — Верно: это мое завет­ное желание, и оно неисполнимо, но вы хотели, чтобы я говорил откровенно.

— Послушайте, милый мой, — сказал Футроз, прозре­вая в собеседнике пылкое сердце и горячую голову,— только то и хорошо, что вы откровенны. Вот на чем окон­чим мы нашу беседу: вы возвратитесь к Кишлоту, а к нам будете приходить по воскресеньям. Кроме того, вы яви­тесь для делового разговора послезавтра, в те же часы.