— Георг, я люблю вас таким, какой вы есть. Пусть это две игры в карты и две бутылки вина. Дело в ваших друзьях. Но вы уже, наверно, распростились со всеми ими. Если хотите, мы будем играть с вами в карты. Я могу также составить компанию на половину бутылки вина, а остальное ваше.

Она рассмеялась и серьезно закончила:

— Друг мой, не сердитесь на меня, но я хочу, чтобы вы сжали мне локоть.

— Локоть? — удивился Ван-Конет.

— Да, вы так крепко, горячо сжали мне локоть один раз, когда помогали перепрыгнуть ручей.

Консуэло согнула руку, протянув локоть, а Ван-Ко­нет вынужден был сжать его. Он сжал крепко, и Кон­суэло зажмурилась от удовольствия.

— Вот хороша такая крепкая любовь, — объяснила она. — Знаете ли вы, как я начала вас любить?

— Нет.

Прошло уже три часа, как Ван-Конет предоставил Сногдену улаживать мрачное дело. Его беспокойство росло. С трудом сидел он, угнетенно выслушивая речи девушки.

— Вы стояли под балконом и смотрели на меня вверх, бросая в рот конфетки. В вашем лице тогда мельк­нуло что-то трогательное. Это я запомнила, никак не могла забыть, стала думать и узнала, что люблю вас с той самой минуты. А вы?

Вопрос прозвучал врасплох, но Ван-Конет удачно вы­шел из затруднения, заявив, что он всегда любил ее, по­тому что всегда мечтал именно о такой девушке, как его невеста.

Дальше пошло хуже. Настроение Ван-Конета совер­шенно упало. Он усиливался наладить разговор, овладеть чувствами, вниманием Консуэло и не мог. Ни слов, ни мыслей у него не было. Ван-Конет ждал вестей от Сног-Дена, проклиная плеск фонтана и слушая, не раздадутся ли торопливые шаги, извещающие о вызове к телефону.

После нескольких робких попыток оживить мрачного возлюбленного Консуэло умолкла. Делая из деликатно­сти вид, что задумалась сама, она смотрела в сторону; губки ее надулись и горыко вздрагивали. Если бы теперь она еще раз не спросила Ван-Конета: «Что с ним?»— то окончательно расстроилась бы от собственных слов. Не­сколько рассеяло тоску появление Винсенты, объявив­шей, что приехал отец. Действительно, не успел Ван-Ко­нет пробормотать нескладную фразу, как увидел Диэго Хуареца, тучного человека с угрюмым лицом. Взглянув на дочь, он понял ее состояние и опросил:

— Вы поссорились?

Консуэло насильственно улыбнулась.

— Нет, ничего такого не произошло.

— Я ругался с моей женой довольно часто, — сооб­щил старик, усаживаясь и вытирая лицо платком. — Ни­чего хорошего в этом нет.

Эти умышленно сказанные, резко прозвучавшие слова еще более расстроили Консуэло. Опустив голову, она исподлобья взглянула на жениха. Ван-Конет молчал и тускло улыбался, бессильный сосредоточиться. Бледный, мысленно ругая девушку грязными словами и проклиная невесело настроенного Хуареца, который тоже был в за­мешательстве и медлил заговорить, Ван-Конет обратился к матери Консуэло:

— Очень душно. Вероятно, будет гроза.

— О! Я не хочу, — сказала та, присматриваясь к до­чери,—я боюсь грозы.

Снова все умолкли, думая о Ван-Конете и не пони­мая, что с ним произошло.

— Вам нехорошо? — спросила Консуэло, быстро об­махиваясь веером и готовая уже расплакаться от обиды.

— О, я прекрасно чувствую себя,— ответил Ван-Конет, взглянув так неприветливо, что лицо Консуэло из­менилось.— Напротив, здесь очень прохладно.

Выдав таким образом, что не помнит, о чем говорил минуту назад, Ван-Конет не мог больше переносить сму­щения матери, расстройства Консуэло и пытливого взгляда старика Хуареца. Ван-Конет хотел встать и рас­кланяться, как появилась служанка, сообщившая о вы­зове гостя к телефону Сногденом. Не только оповещен­ный, но и все были рады разрешению напряженного со­стояния. Что касается Ван-Конета, то кровь кинулась ему в голову; сердце забилось, глаза живо блеснули, и, торопливо извиняясь, взбежал он вслед за служанкой по внутренней лестнице дома к телефону проходной комнаты.

— Сногден!— крикнул Ван-Конет, как только поднес трубку к губам. — Давайте, что есть, сразу — да или нет?

— Да,— ответил торжествующе-снисходительный го­лос,— категорическое да, хотя пришлось иметь дело с вашим отцом.

Ван-Конет сжался: среди радости упоминание об отце намекнуло о чем-то и обещало неприятную сцену. Однако «да» все перевешивало в этот момент.

— Черти целуют вас! — закричал он.— Но, как бы там ни было, дыхание вернулось ко мне. Ждите меня через час.

— Хорошо. Признаете ли вы, что я знаю цену своих обещаний?

— Отлично. Не хвастайтесь.

Ван-Конет засмеялся и, глубоко, спокойно дыша, вер­нулся к фонтану.

Семья молча сидела, дожидаясь его возвращения. Консуэло печально взглянула на жениха, но, заметив, что он весь ожил, смеется и еще издали что-то говорит ей, сама рассмеялась, порозовела. Догадавшись о перемене к лучшему, Винсента Хуарец посмотрела на Ван-Конета с благодарностью; даже отец Консуэло обрадовался концу этого унизительного как для него, так и для его дочери и жены омертвения жениха.

— Что-нибудь очень приятное? — воскликнула Кон­суэло, прощая Ван-Конета и гордясь его прекрасным любезным лицом.— Вы задали мне загадку! Я так беспокоилась!

— Признаюсь, — сказал Ван-Конет, — да, меняж беспо­коило одно дело, но все уладилось. Мою кандидатуру на должность председателя компании сельскохозяйственных предприятий в Покете поддерживают два влиятельных лица. Вот этого я и ждал, от этого приуныл.

— О, надо было сказать мне! Ведь я ваша жена! Я — самое влиятельное лицо!

— Конечно,— Ван-Конет поцеловал руку де­вушке и сел, довольно оглядываясь. — По всей вероят­ности, мы с Консуэло будем жить в Покете, — сказал он старику Хуарецу, — как уже и говорилось об этом.

— Мне дорого мое дитя, — неожиданно трогательно и твердо оказал Хуарец,— она у меня одна. Я хочу на вас надеяться, да, я надеюсь на вас.

— Все будет хорошо! — воскликнул Ван-Конет, заглядывая во влажные глаза девушки с сиянием радости, полученной от разговора с Сногденом, и придумывая тему для разговора, которая могла бы заинтересовать всех не более как на десять минут, чтобы поспешить за­тем на свидание и узнать от Сногдена подробности бла­гополучной развязки.

Дела и заботы Сногдена обнаружатся на линии этого рассказа по мере его развития, а потому внимание должно быть направлено к Давенанту и коснуться его жизни глубже, чем он сам рассказал Баркету.

Подобранный санитарной каретой перед театром в Лиссе, Давенант был отвезен в госпиталь Красного Креста, где пролежал с воспалением мозга три недели. Как ни тяжело он заболел, ему было суждено остаться в живых, чтобы долго помнить пламенно-солнечную гостиную и детские голоса девушек. Как игра, как ясная и ласковая забота жизни о невинной отраде человека, представлялась ему та судьба, какую он бессознательно призывал.

По миновании опасности Давенант несколько дней еще оставался в больнице, был слаб, двигался мало, большую часть дня лежал, ожидая, не разыщет ли его Галеран или Футроз. Его тоска начиналась с рассветом и оканчивалась дремотой при наступлении ночи; сны его были воспоминаниями о незабываемоети вечера со стрельбой в цель. Серебряный олень лежал под его по­душкой. Иногда Тиррей брал эту вещицу, рассматривал ее и прятал опять. Наконец он уразумел, что его пребы­вание в чужом городе лишено телепатических свойств, могущих указать местонахождение беглеца кому бы то ни было. Теперь был он всецело предоставлен себе. Он вспоминал своего отца с такой ненавистью, что мысли его о нем были полны стона и скрежета. Выйдя из больницы, Давенант отправился пешком на юг, чтобы уйти от Покета. Дорогой он работал на фермах и, скопив не­много денег, шел дальше, выветривая тоску. А затем Стомадор отдал ему «Сушу и море».

В тот день Давенанту никак не удавалось побыть одному до самого вечера, так как была суббота— день разъездов с рудников в город. Торговцы ехали закупать товары, служащие — повеселиться с знакомыми, рабо­чие, получившие расчет, — хватить дозу городских удо­вольствий. Многие из них требовали вина, не оставляя седла или не выходя из повозок, отчего Петрония часто выбегала из дверей с бутылкой и штопором, а Давенант сам служил посетителям.