За хлопотами и расчетами всякого рода его гнев улегся, но тяжкое оскорбление, нанесенное Ван-Конетом, осветило ему себя таким опасным огнем, при каком уже немыслимы ни примирение, ни забвение. Угадывая сва­дебные затруднения высокопоставленного лица, а также имея в виду свое искусство попадать в цель, Давенант отлично сознавал, насколько Ван-Конету рискованно при­нимать поединок; однако другого выхода не было, разве лишь Ван-Конет стерпит пощечину под тем предлогом, что удар трактирщика, так же как и уличное нападение, не могут его унизить. На такой случай Давенант решил ждать двадцать четыре часа и, если Ван-Конет отка­жется, напечатать о происшествии в местной газете. Такую услугу мог ему оказать Найт, браг редактора га­зеты «Гертонские утренние часы», человек, часто охотив­шийся с Гравелотом в горах и искренне уважавший его. Однако Давенант так еще мало знал людей, что подоб­ные диверсионные соображения казались ему фантазией, на самом же деле он не хотел сомневаться в храбрости Ван-Конета. Единственное, что Давенант допускал серь­езно, — это вынужденное признание противником своей вины перед началом поединка; тогда он простил $ы его. Если же гордость Ван-Конета окажется сильнее спра­ведливости и рассудка, то на такой случай Давенант на­меревался ранить противника неопасно, ради его моло­денькой невесты, не виноватой ни в чем. Эту девушку Давенант не хотел наказывать.

Самые тщательные размышления, если они имеют предметом еще не наступившее происшествие, обуслов­ленное какими-нибудь случайностями его разрешения, есть размышления по существу отвлеченные, и они скоро делаются однообразны; поэтому, все передумав, что мог, Давенант стал с часа на час ожидать прибытия секун­дантов Ван-Конета, но много раз убирались и накрыва­лись столы для посетителей, которым Давенант ничего не говорил о событиях утра, запретив также болтать Петронии, а день проходил спокойно, как будто никогда за большим столом против окна не сидели Лаура Муль­двей, отгонявшая муху, и Георг Ван-Конет, смеявшийся с злым блеском глаз. Радостным и чудесным был этот день только для служанки Петронии, неожиданно осчаст­ливленной восемнадцатью золотыми. Но не так поразили ее деньги, скотская грубость Ван-Конета и драка с ее хозяином, как поведение Гравелота, который ударил бо­гатого человека, отказался от выигрыша и, пустяков ради, грудью встал против своей же доходной статьи из-за надутых губ всхлипывающей толстощекой девчон­ки, которой, по мнению Петронии, была оказана великая честь: «Такой красавец, кавалер важных дам, изволил с ней пошутить».

Петрония служила недавно. Работник Давенанта, по­жилой Фирс, терпеливо сближался с ней, и она начала привыкать к мысли, что будет его женой. Восемнадцать гиней делали ее независимой от накоплений Фирса. Улучив минуту, когда тот привез бочку воды, Петрония вышла к нему на двор и сказала:

— Знаете, Фирс, когда вас не было, приезжал сын губернатора с какой-то красавицей… Хотя она очень худая… Он, а также его двое друзей, все богачи, дали мне — двадцать пять фунтов.

— Это было во сне,— сказал Фирс, подходя к ней и беря ее твердую блестящую руку с засученным до локтя рукавом.

Петрония освободила руки и вытащила из кармана юбки горсть золотых.

— Врете. Это хозяин посылает вас за покупками,— сказал Фирс.— А вы сочиняете, по примеру Гравелота. Вы заразились от него сочинениями… Признайтесь! Он мне сказал на днях: «Фирс, как вы поймали луну?» В ведре с водой, понимаете, отражалась луна, так он просил, чтобы я не выплеснул ее на цветы. Заметьте, не пьян, нет! Я только обернулся, а затем отвернулся. Не люблю я таких шуток. Выходит, что я — глупее его? Итак, едете в город покупать?

— Да,— ответила Петрония, сознавая, что положе­ние изумительно и что у Фирса нет причины верить исти­не происшествия, а рассказать о стрельбе она боялась: Фирс умел вытягивать из болтунов подробности, и тогда, если узнает о ее нескромности Гравелот, ему, пожалуй, вздумается забрать деньги себе.

— Петрония, — закричал Давенант, видя, что появи­лось несколько фермеров.

Она не слышала, и он, выйдя ее искать, заглянул в кухонную дверь. Петрония стояла у притолоки, откинув голову, пряча за спиной руки, мечтая и блаженствуя. Весь день она тревожно присматривалась к хозяину, ста­раясь угадать,— не сошел ли Гравелот с ума. Такой ее взлляд поймал Давенант и теперь, но, думая, что она беспокоится о нем из-за утренней сцены, улыбнулся. Ему понравилось, как она стояла, цветущая, рослая, олице­творение хозяйственности и здоровья, и он подумал, что Петрония будет помнить этот день всю жизнь, как свое­нравно залетевшую искру чудесной сказки. «Вся ее жизнь, — думал Давенант, — примет оттенок благород­ного воспоминания и надежды на будущее».

Она встрепенулась, а хозяин отослал ее и сказал Фирсу:

— Кажется, вам нравится моя служанка, Фирс? Женитесь на ней.

— Мало ли нравится мне служанок,— замкнуто от­ветил Фирс, распрягая лошадь, — на всех не женишься.

— Тогда на той, которая перестанет быть для вас служанкой.

Фирс не понял и подумал: «С чего он взял, что я держу служанок?»

— Ехать ли за капустой? — спросил Фирс.

— Вы поедете за ней завтра.

Давенант возвратился к буфету, замечая с недоуме­нием, что солнце садится, а из города нет никаких вестей от Ван-Конета. По-видимому, его осмеяли и бросили, как бросают обжегшее пальцы горячее, казавшееся безобид­ным на взгляд, железо. Рассеянно наблюдая за посети­телями, которых оставалось все меньше, Давенант уви­дел человека в грязном парусиновом пальто и соломен­ной шляпе; пытливый, себе на уме, взгляд, грубое лицо и толстые золотые кольца выдавали торговца. Так это и оказалось. Человек сошел с повозки, запряженной парой белых лошадей, и прямо направился к Давенанту, кото­рого начал просить разрешить ему оставить на два дня ящики с книгами.

— У меня книжная лавка в Тахенбаке, — ска­зал он, — я встретил приятеля и узнал, что должен торо­питься обратно на аукцион в Гертоне, — выгодное дело, прозевать не хочу. Куда же мне таскать ящики? По­звольте оставить эти книги у вас на два дня; послезавтра я заеду за ними. Два ящика старых книг. Пусть они ва­ляются под навесом.

— Зачем же? — сказал Давенант. — Ночью бывает обильная роса и ваши книги отсыреют. Я положу их под лестницу.

— Если так, то еще лучше,— обрадовался торго­вец. — Благодарю вас, вы очень меня выручили. Неда­ром говорят, значит, что Джемс Гравелот — самый лю­безный трактирщик по всей этой дороге. Мое имя — Готлиб Вагнер, к вашим услугам.

Затем Валнер вытащил два плохо сколоченных ящи­ка, в щелках которых виднелись старые переплеты, а Давенант сунул их под лестницу, ведущую из залы в мезонин, где он жил. Вагнер стал предлагать за хра­нение немного денег, но хозяин наотрез отказался,— ящики нисколько не утруждали его. Вагнер осушил у стойки бутылку вина, побежал садиться в повозку и тотчас уехал.

Это произошло за несколько минут до заката солнца. Петрония прибирала помещение, так как с наступлением тьмы гостиница редко посещалась, — двери ее запира­лись. Если же приезжал кто-нибудь ночью, то гостя впу­скали через ворота и кухню. Сосчитав кассу, Давенант приказал служанке закрыть внутренние оконные ставни и отправился наверх, раздумывая о мрачном дне, про­веденном в тщетном ожидании известий от Ван-Конета. Лишь теперь, сидя перед своей кроватью, за столом, на который Петрония поставила медный кофейник, чашку и сахарницу, молодой хозяин гостиницы мог сосредото­читься на своих чувствах, рассеянных суетой дня. Оскор­бления наглых утренних гостей не давали ему покоя. Умело, искусно, несмотря на запальчивость, были нане­сены эти оскорбления; он еще никогда не получал таких оскорблений и, оживляя подробности гнусной сцены, сознавал, что ее грязный след останется на всю жизнь, если поединок не состоится. Более всего играла здесь роль разница мировоззрений, выраженная не препира­тельством, а ударом. Действительно, так больно ранить и так загрязнить рану мог только человек с низкой ду­шой. Догадываясь о роли Сногдена, Давенант придавал мало значения его явно служебной агрессии: Сногден действовал по обязанности.