Особенно интересовал Стомадора камень, в трещину которого Гравелот опустил деньги и серебряного оленя. Розыск этих вещей он брал на себя, зная, как много и без того предстоит Галерану различных хлопот. Кроме того, Стомадор не мог упустить редкий случай прямого участия, связанного воспоминанием о месте битвы с интимной стороной характера лавочника. Никогда и никому не говорил он о ней, мало думал о ней и сам, но эта сторона его характера единственно определяла поступки странного толстяка.

Есть род любителей живописного действия, интриги и волнующего секрета. Точно такой человек был Стома­дор, неожиданный подарок которого Давенанту — в виде «Суши и моря» — вытекал лишь из того, что трактир­щику надоело ждать в мало посещаемой местности по­явления кареты с персонажами пятого акта драмы, будь то похищение женщины или таинственное наследство — это было для него безразлично, но он тосковал о невоз­можности сражаться вместе с осаждаемым гостем про­тив шпаг и револьверов, громящих дверь, заваленную изнутри мебелью. Стомадор догадывался об особой роли в жизни людей таких осиных гнезд всяческих поло­жений и встреч, каковы гостиницы малолюдных мест, но желал он всего такого поспешно и ярко, как драго­ценных игрушек, забывая, что действительность большей частью завязывает и развязывает узлы в длительном темпе, более работая карандашом и пером, чем яркими краека<ми. И, как это всегда бывает с осуществлением представлений, мрачное несчастье Давенанта, вытекшее из естественной его склонности сопротивляться нечи­стоте, казалось Стомадору происшествием заурядным, а трещина в камне — осколком достодолжной интриги… Значит ли это, что представление сильнее события?. Ска­зать трудно: видимо — как и с кем.

После многих блужданий и неудач Том Стомадор удовлетворял теперь свою жажду зрителя и участника живописного действия торговлей против тюрьмы, он во­шел во вкус этого дела, так как постоянно был в курсе тюремных драм и тайных сношений с контрабандиста­ми. Его увлекло ожидание редких или трагических слу­чаев, а информаторов было достаточно, начиная род­ственниками заключенных и кончая теми же надзирате­лями, болтавшими иногда лишнее в задней комнате лавки, где, случалось, они играли и пили.

Накануне этого дня, еще с вечера получив тюремную ведомость относительно продуктов, какие надо было сегодня утром отпустить тюремным рассыльным, Сто­мадор приготовил товар заранее, работая часть ночи, — все развесил, завернул и уложил в корзины. Ботредж заменил его на остальную часть дня, а Катрин явилась помогать. На вопросы жен надзирателей, куда девался старик, контрабандисты отвечали, что Стомадор уехал проведать больную родственницу.

Накануне этого дня Галеран был у военного проку­рора, полковника Херна, желая выяснить дело и добиться разрешения на свидание с заключенным. Рассматривая военное судопроизводство как лабораторную тайну, Херн весьма вежливо и выразительно дал понять Гале­рану, что он осуждает ходатайства посторонних лиц, хотя бы и симпатизирующих обвиняемому. Однако Херн не мог отказать себе в удовольствии привести статьи за­кона, по которым четыре человека — Гравелот, Тергенс и еще двое — должны были умереть на виселице. По­этому разговор продолжался.

— Я не вижу причин,— сказал Херн,— почему обви­нение должно быть сдержаннее в отношении Гравелота. Он защищал груз «Медведицы» с яростью собственника, его собственное признание говорит о шестнадцати жерт­вах, семьям которых Таможенное управление должно теперь исхлопотать пенсию. Следствие установило, что мнимый Гантрей есть Джемс Гравелот, владелец гости­ницы при одном из береговых пунктов, отчаянно зара­женных контрабандой. Гравелот скрылся от обыска, дав­шего существенные доказательства его участия в контрабандных делах. Нет фактов более убедительных, как хотите.

— Вы правы, — согласился Галеран, не желая раз­дражать Херна сомнениями. — Мне остается узнать, не возник ли у следствия вопрос о душевной нормальности Гравелота? Характер его ожесточенного сопротивления позволяет задуматься. Хранение контрабанды, если да­же это доказано, не есть повод к отчаянию. Или Гравелот болезненно возбудим, или был вынужден сопротивлять­ся до последней возможности.

Сказав это, Галеран не подозревал, что он коснулся тайной стороны дела, и Херн внимательно посмотрел на него. Губернатор мог сильно повредить прокурору, если бы Херн отказался потворствовать просьбе отца оказать сыну дружескую услугу — выгородить из при­нявшего неожиданный оборот дела имя Георга Ван-Конета. Эти слова Галерана были причиной того, что Херн категорически отказал ему в свидании с Давенантом. После окончания следствия навещать заключенных могли только ближайшие родственники.

Человек, не имеющий положения в обществе, ничем и никому не известный, основательно утомил Херна. Он встал.

— Свидание невозможно,— повторил Херн. —Отно­сительно предполагаемой сложности характера вашего протеже я должен заметить, что военный суд лишен пра­ва углубляться в миросозерцание контрабандистов, как ни любопытен этот вопрос сам по себе.

На том Галеран ушел. Письмо Тиррея просветило его. Но ясность, которой он ожидал, была так сложна по смыслу предстоящего ему действия, что он только махнул рукой, откидывая серьезное размышление на дорожные часы. Ехать прежде всего следовало в Гертон.

— Прочитав письмо, — важно заявил Стомадор,— я понял, что эта история охватывает три момента: се­мейный момент, личный момент и уголовный момент. Что касается спрятанных в камне денег и других ве­щей, то, я думаю, лучше будет этим заняться мне, я знаю окрестности. Остальное в ваших руках.

— Да, ступайте и разыщите деньги, — сказал Гале­ран, — мне же предстоит видеться со всеми людьми, име­на которых вы записали. Гравелот нажил безобидных и ничтожных врагов: губернаторскую семью. Острота дела — в трудности доказать связь между таинственным поступком Вагнера и действиями Ван-Конета. Даже до­казав это, мы создадим новое, отдельное дело, едва ли помогающее Гравелоту.

— Чрезвычайные затруднения! — озабоченно и тор­жественно провозгласил Стомадор. — Только ваша го­лова может одолеть возникающие препятствия, но не моя.

— Гравелот ударил Ван-Конета за оскорбление женщины, — продолжал Галеран, — и, если я допускаю, что сигары были подброшены с намерением избегнуть компрометации, возможной после того, как побитый укло­нился от дуэли, то любой юрист вправе толковать это как совпадение. Короче говоря, улик нет против Ван-Конета, и, повторяю, если бы они нашлись,— новое дело против Ван-Конета не оправдает Гравелота по делу «Медведицы». Однако ничего другого не остается, как пригрозить сыну губернатора оглаской скандала, чтобы тот пустил в ход все свое влияние ради смягчения уча­сти Гравелота. А для этого я должен заручиться показа­ниями Баркета, его дочери и Петронии; быть может, не лишнее потолковать со Сногденом и Лаурой Мульд-вей. В отношении этих лиц нельзя заранее ничего сказать.

— Правильно! — вскричал Стомадор. — Вы рассуж­даете, как министр.

— Увы! Как шантажист. Я предпринимаю шантаж, это вам скажет простой судейский рассыльный.

— Рискованная вещь — бить сына губернатора по лицу, да еще при свидетелях! —заметил Стомадор, все еще озадаченный поступком Гравелота.— Никак не решусь сказать, мог ли бы я сделать то же на его месте. Вопрос, как хотите, щекотливый!

— Он хорошо поступил, — сказал Галеран. — Это был скромный и добрый юноша. Видимо, создалось по­ложение, когда молчание равно пощечине самому себе.

До этой минуты Стомадор сомневался в разумности действия Гравелота, но искренний тон Галерана отогнал тень условности, мешавшей лавочнику оценить столкно­вение по существу.

— Действительно, — оказал Стомадор, — я с вами согласен. Это так, хотя и плохо, но так. Признаюсь, ког­да я читал письмо, то подумал, что малый рехнулся. Он вскипел, а мы вот сидим и ломаем головы, как его те­перь выручить. Что заставляет о нем думать? — разре­шите задачу. Ведь Гравелот мне даже не родственник. Я вижу его во сне.