— Значит, он нам нужен — мне и вам.

Подумав, Галеран решился добавить:

— Я был бы очень огорчен смертью Кунсгерри, хотя я никогда не видал его.

— Ого! Что же, вы хотите самостоятельно распра­виться с ним?

— Пустое! — расхохотался Галеран. — Кунсгерри жи­вет в Шотландии, где нам, верно, не придется бывать. Я прочел в газете, что артист одного театра, Кунсгерри, отказался играть главную роль в новой пьесе. Она ему не понравилась. Он ушел со сцены в конце первого акта. Другой актер, по ходу действия, обернулся к двери, воскликнув: «А! Вот, наконец, этот негодяй Гард! Он то­ропится! Я слышу его шаги!» Но дверь стояла пустая, и Гард, то есть Кунсгерри, не приходил. Актер повторил, что «Гард торопится». Никто не торопился. Представле­ние оборвалось, и Кунсгерри уплатил крупную неустой­ку. Так вот, — сказал Галеран, вставая и тщательно пря­ча письмо Давенанта, — не знаю, понятно ли это вам, но Давенант, как Кунсгерри: он не может уступить в главном, и поэтому я должен его спасти.

— Рассчитывайте на меня, как хотите, — объжвил Стомадор, восхищенный необычайным для него оттен­ком, какой придал всему делу его образованный соучаст­ник, — я в вашем распоряжении. Возвратясь, зайдите ночью ко мне, буду я опать или нет, — тихий тройной стук известит меня о вашем прибытии.

На том они расстались. Лавочник уехал трамваем к Старому форту, откуда пешком должен был идти разыскивать камень, а Галеран, на автомобиле, управ­ляемом его шофером Груббе, отправился в Тахенбак, прежде всего стремясь расспросить слуг гостиницы, бро­шенной Давенантом. Кроме того, любопытно было ему увидеть, как жил Тиррей, наружность которого * через девять лет он представлял смутно. Галеран все еще по­мнил его безусым. Эта внушительно и мрачно развиваю­щаяся судьба щемила сердце Галерана, как вид забро­шенного красивого дома.

Был пятый час дня. Дорога — та самая, по которой мчался Давенант в Лисе, — даже минуты не оставалась пустой: легкие и грузовые автомобили обгоняли путе­шественника, виднеясь потом из-за холмов, на отдален­ных участках шоссе, подобно пылящим, черным шарам; лязгали, дребезжа, повозки, управляемые хмельными фермерами; фрукты, мешки с орехами и маисом, тюки табаку, мебель и утварь переезжающих из одного по­селка в другой двигались все время навстречу Галерану. Знойное безветрие при чистом небе сообщало пейзажу законченную чистоту линий. Бурая трава, сожженная солнцем, переходила с холма на холм оттенками золы, усеянной пятнами камней, глины и колючих кустов. Иным людям движение помогает рассуждать; для Гале­рана движение было всегда рассеянным состоянием, по­добием насыщенного раствора, прикосновение к кото­рому внешней силы образует кристаллы самой разнооб­разной формы. Он увидел красивую птицу в голубых пятнах по белому оперению, медленно перелетевшую холм, заинтересовался ею и спросил Груббе, — не знает ли он, как называется эта птица?

Груббе пожал плечами. Он никогда не думал о птицах.

Галеран видел оранжевые цветы на колючих стеблях, не доступных разящей силе лучей солнца. В мире было много птиц и растений, им никогда не виденных. «Как монотонно и как не любопытно я жил», — размышлял Галеран, испытывая беспокойство, зависть к неузнанно­му, что бы оно ни было, сожаление о пороге старости и несколько смешное желание жить вторую, ко всему жад­ную жизнь. Это был для его возраста краткий психоз, но ему вдруг безумно захотелось увидеть все вещи во всех домах мира и проплыть по веем рекам.

К закату солнца путешественники низверглись с пло­скогорья, миновав тихие городки южного берега. Было восемь часов вечера, когда экипаж остановился у ресто­рана «Марк Татанер», в Лиссе. Наскоро пообедав здесь, Галеран продолжал путь.

С рассветом обозначился Тахенбак. Не останавлива­ясь более, Галеран проехал рудничный городок, прибыв к «Суше и морю» без десяти минут десять часов утра. Усталый, охрипший Груббе остановил машину у дере­вянной лестницы.

Отсидевший все члены тела за эти восемнадцать ча­сов ускоренного движения, Галеран вышел и осмотрелся, думая, что кто-нибудь появится из гостиницы. Но только теперь заметил он, что на выходной двери повешен за­мок, ставни закрыты изнутри, у правого крыла дома разбита палатка и там стоит человек, вглядываясь в приезжих с самонадеянностью торговца, лишенного конкуренции. Это был обросший черными волосами че­ловек с желтым лицом— итальянец смешанной крови. В своей палатке он устроил прилавок, наставил табуре­ты, и дым от его жаровни, подрумянивающей ломти свинины, разносил запах еды. Прилавок был уставлен бутылками и сифонами.

— Есть ли кто-нибудь в гостинице? — спросил Гале­ран, поднимаясь на откос к палатке. — Я хочу видеть служащих Гравелота — Петронию и Фирса. Почему дверь на замке?

Торговец прищурился и вытер о передник сальные руки.

— Все местные жители знают эту историю, — сказал он, — но вы, должно быть, издалека?

— Хотя я издалека, — ответил Галеран, с удоволь­ствием усаживаясь на табурет и знаком приглашая подо­шедшего Груббе сесть рядом с ним, чтобы восстановить силы вином и жареным мясом,— хотя я издалека,— я знаю, почему исчез хозяин. Тут должны оставаться два человека.

— Так вот… подождите,— начал объяснять торго­вец, не любивший торопиться. — Хотите выпить виски? А! Хорошо, я вам все расскажу. Гравелот скрылся от обыска, оставив хозяйство Фирсу. Фирс держал гостиницу открытой четыре дня, после того он с женщиной тайно исчезли, да еще захватили белье, лошадь, повозку и много других вещей, а потом полиция заперла гости­ницу. Я согласился ее сторожить. Место глухое. Конеч­но, торговать я имею право. Ко мне заходят, потому что дело Гравелота погибло или замерло на время, — неиз­вестно, что будет с гостиницей, — но пища и напитки всегда найдутся в моей палатке. Меня зовут Арум Пакко, к вашим услугам. Котлеты, если хотите, придется подождать, есть горячая свинина, колбаса, консервы.

Действительно, так это и было, как рассказал Пакко: деньги, оставленные Давенантом Фиреу, и случайные деньги Петронии расположили этих людей друг к другу скорее, чем затяжное ухаживание. Тяготясь тем, что на руках у них осталось исправное заведение, по делам ко­торого им, может быть, пришлось бы дать отчет Гравелоту, Петрония с Фирсом, забрав вещи поценнее, окры­лись и уехали на пароходе в Лисс, намереваясь открыть там табачную лавку.

Груббе ничего не знал о планах Галерана, и это зау­рядное мошенничество рассмешило его, но, взглянув на озадаченного хозяина, он понял, что тот отнесся к делу серьезнее. Перестав смеяться, Груббе заметил:

— Экие прохвосты!

— Да, Груббе, это— прохвосты, но они были мне очень нужны,— сказал Галеран, — искать их, разумеет­ся, бесполезно.

Пакко, слыша этот разговор, начал стараться выве­дать цели путешественников, но Галеран уклонился от объяснений. Пока он с Груббе ел и пил, умолкший Пак­ко стоял к ним спиной у входа палатки и, засунув руки в карманы, насвистывал, разглядывая машину, как от­вергнутый посторонний, имеющий право судить все, а о выводах умолчать. Эти его выводы свелись, впрочем, к импровизированной надбавке платы за воду и ку­шанье.

Отдохнув, Галеран уехал, и Груббе через пятнадцать минут доставил его в Гертон, по адресу Баркета. Хозя­ина мастерской не было дома. Тогда Галаран попросил приказчика сообщить дочери Баркета, Марте, что при­ехавший из Покета Орт Галеран желает говорить с ней по делу ее отца.

— Если у вас неотложное дело, —сказала Марта, появляясь в мастерской и расположенная внешностью Галерана к обходительности, всегда руководящей промышленниками, коода, по их мнению, посещение обе­щает выгоду, — я проведу вас в нашу контору. Отец должен вернуться через двадцать минут; он отправился принимать заказы на электрическую рекламу.

Конторой Марта называла в известных случаях часть прохода из мастерской в квартиру, где находился телефон и письменный стол Баркета. Несколько мед­ных, фаянсовых и эмалевых досок были прибиты к сте­не, привлекая внимание выразительной бессмыслицей случайного подбора этих образцов ремесла Баркета. Единственно удачно висели рядом: «Родовспомогатель­ная лечебница Грандиссона» и «Бюро похоронных про­цессий Байера».